Ну что, прошлый текст, о прежних гонорарах писателей, вызвал интерес. С рекомендацией книги к чтению повременю, пожалуй, малоизвестные произведения обозревать буду редко. "Письмо из Солигалича в Оксфорд" очень советую прочитать.
А пока у меня для вас другой рассказ. Иллюстративного характера. О том, что раньше начинающий писатель мог на гонорары даже от журнальных публикаций жить подолгу в Европе, мы узнали на примере Тургенева. Что Достоевский даже в рулетку там играл запойно на гонорары, вы без меня знаете. Сейчас, конечно, так нельзя. Это вы тоже знаете.
Итак, молодой Тургенев прислал Некрасову в журнал очерк "Хорь и Калиныч" - первое свое произведение. Некрасов сам попросил молодого образованного дворянина что-нибудь написать. Потому что купил журнал "Современник" и хотел новых имён
А как Достоевский попал литературу, знаете?
К счастью, о своем попадании в литературу Достоевский написал подробно сам. Прочитайте, пожалуйста, до конца. А после окончания фрагмента я вас буду ждать с некоторыми пояснениями:
"В начале зимы я начал вдруг "Бедных людей", мою первую певесть, до тех пор ничего еще не писавши. Кончив повесть, я не знал, как с ней быть и кому отдать. Литературных знакомств я не имел совершенно никаких, кроме разве Д. В. Григоровича, но тот и сам еще ничего тогда не написал, кроме одной маленькой статейки "Петербургские шарманщики" в один сборник. Кажется, он тогда собирался уехать на лето к себе в деревню, а пока жил некоторое время у Некрасова. Зайдя ко мне, он сказал: "Принесите рукопись (сам он еще не читал ее). Некрасов хочет к будущему году сборник издать, я ему покажу". Я снес, видел Некрасова минутку, мы подали друг другу руки. Я сконфузился от мысли, что пришел с своим сочинением, и поскорей ушел, не сказав с Некрасовым почти ни слова. Я мало думал об успехе, а этой "партии "Отечественных записок", как говорили тогда, я боялся. Белинского я читал уже несколько лет с увлечением, но он мне казался грозным и страшным и - "осмеет он моих "Бедных людей"!" - думалось мне иногда. Но лишь иногда: писал я их с страстью, почти со слезами - "неужто все это, все эти минуты, которые я пережил с пером в руках над этой повестью, - все это ложь, мираж, неверное чувство?". Но думал я так, разумеется, только минутами, и мнительность немедленно возвращалась. Вечером того же дня, как я отдал рукопись, я пошел куда-то далеко к одному из прежних товарищей; мы всю ночь проговорили с ним о "Мертвых душах" и читали их, в который раз не помню. Тогда это бывало между молодежью; сойдутся двое или трое: "А не почитать ли нам, господа, Гоголя!" - садятся и читают, и, пожалуй, всю ночь. Тогда между молодежью весьма и весьма многие как бы чем-то были проникнуты и как бы чего-то ожидали. Воротился я домой уже в четыре часа, в белую, светлую как днем петербургскую ночь. Стояло прекрасное теплое время, и, войдя к себе в квартиру, я спать не лег, отворил окно и сел у окна. Вдруг звонок, чрезвычайно меня удививший, и вот Григорович и Некрасов бросаются обнимать меня, в совершенном восторге, и оба чуть сами не плачут. Они накануне вечером воротились рано домой, взяли мою рукопись и стали читать на пробу: "С десяти страниц видно будет". Но, прочтя десять страниц, решили прочесть еще десять, а затем, не отрываясь, просидели уже всю ночь до утра, читая вслух и чередуясь, когда один уставал. "Читает он про смерть студента, - передавал мне потом уже наедине Григорович, - и вдруг я вижу, в том месте, где отец за гробом бежит, у Некрасова голос прерывается, раз и другой, и вдруг не выдержал, стукнул ладонью по рукописи: "Ах, чтоб его!" Это про вас-то, и этак мы всю ночь". Когда они кончили (семь печатных листов!), то в один голос решили идти ко мне немедленно: "Что ж такое что спит, мы разбудим его, это выше сна!"
<... >
Они пробыли у меня тогда с полчаса, в полчаса мы бог знает сколько переговорили, с полслова понимая друг друга, с восклицаниями, торопясь; говорили и о поэзии, и о правде, и о "тогдашнем положении", разумеется, и о Гоголе, цитуя из "Ревизора" и из "Мертвых душ", но, главное, о Белинском. "Я ему сегодня же снесу вашу повесть, и вы увидите, - да ведь человек-то, человек-то какой! Вот вы познакомитесь, увидите, какая это душа!" - восторженно говорил Некрасов, тряся меня за плечи обеими руками. "Ну, теперь спите, спите, мы уходим, а завтра к нам!" Точно я мог заснуть после них! Какой восторг, какой успех, а главное - чувство было дорого, помню ясно: "У иного успех, ну хвалят, встречают, поздравляют, а ведь эти прибежали со слезами, в четыре часа, разбудить, потому что это выше сна... Ах, хорошо!" Вот что я думал, какой тут сон!
Некрасов снес рукопись Белинскому в тот же день. Он благоговел перед Белинским и, кажется, всех больше любил его во всю свою жизнь. Тогда еще Некрасов ничего еще не написал такого размера, как удалось ему вскоре, через год потом. Некрасов очутился в Петербурге, сколько мне известно, лет шестнадцати, совершенно один. Писал он тоже чуть не с шестнадцати лет. О знакомстве его с Белинским я мало знаю, но Белинский его угадал с самого начала и, может быть, сильно повлиял на настроение его поэзии. Несмотря на всю тогдашнюю молодость Некрасова и на разницу лет их, между ними, наверно, уж и тогда бывали такие минуты, и уже сказаны были такие слова, которые влияют навек и связывают неразрывно. "Новый Гоголь явился!" - закричал Некрасов, входя к нему с "Бедными людьми". - "У вас Гоголи-то как грибы растут", - строго заметил ему Белинский, но рукопись взял. Когда Некрасов опять зашел к нему вечером, то Белинский встретил его "просто в волнении": "Приведите, приведите его скорее!"
И вот (это, стало быть, уже на третий день) меня привели к нему. Помню, что на первый взгляд меня очень поразила его наружность, его нос, его лоб; я представлял его себе почему-то совсем другим - "этого ужасного, этого страшного критика". Он встретил меня чрезвычайно важно и сдержанно. "Что ж, оно так и надо", - подумал я, но не прошло, кажется, и минуты, как все преобразилось: важность была не лица, не великого критика, встречающего двадцатидвухлетнего начинающего писателя, а, так сказать, из уважения его к тем чувствам, которые он хотел мне излить как можно скорее, к тем важным словам, которые чрезвычайно торопился мне сказать. Он заговорил пламенно, с горящими глазами: "Да вы понимаете ль сами-то, - повторял он мне несколько раз и вскрикивая по своему обыкновению, - что это вы такое написали!" Он вскрикивал всегда, когда говорил в сильном чувстве. "Вы только непосредственным чутьем, как художник, это могли написать, но осмыслили ли вы сами-то всю эту страшную правду, на которую вы нам указали? Не может быть, чтобы вы в ваши двадцать лет уж это понимали. Да ведь этот ваш несчастный чиновник - ведь он до того заслужился и до того довел себя уже сам, что даже и несчастным-то себя не смеет почесть от приниженности и почти за вольнодумство считает малейшую жалобу, даже права на несчастье за собой не смеет признать, и когда добрый человек, его генерал, дает ему эти сто рублей - он раздроблен, уничтожен от изумления, что такого, как он, мог пожалеть "их превосходительство", не его превосходительство, а "их превосходительство", как он у вас выражается! А эта оторвавшаяся пуговица, а эта минута целования генеральской ручки, - да ведь тут уж не сожаление к этому несчастному, а ужас, ужас! В этой благодарности-то его ужас! Это трагедия! Вы до самой сути дела дотронулись, самое главное разом указали. Мы, публицисты и критики, только рассуждаем, мы словами стараемся разъяснить это, а вы, художник, одною чертой, разом в образе выставляете самую суть, чтоб ощупать можно было рукой, чтоб самому нерассуждающему читателю стало вдруг все понятно! Вот тайна художественности, вот правда в искусстве! Вот служение художника истине! Вам правда открыта и возвещена как художнику, досталась как дар, цените же ваш дар и оставайтесь верным и будете великим писателем!.."
(" Дневник писателя", январь 1877. Глава IV. Русская сатира. "Новь". "Последние песни". Старые воспоминания)
Есть по этому поводу мысли? Смотрите, литератор Григорович, молодой, ещё ничего не достигший. Живёт небогато, у Некрасова. Но берет рукопись своего друга с прицелом устроить её в престижный сборник, ничуть не беспокоясь, что его самого там не напечатают! Не завидует! Не старается обойти, не встаёт в стойку и не облаивает нарисовавшегся у кормушки претендента. Вместо этого он быстрее несёт рукопись Некрасову, даже её не прочитав. Просто верит в успех товарища.
Приходит к уже набравшему известность и вес Некрасову. Тот не сидит и не думает, что у него свой рот на дороге, что гонорары не резиновые и что у квартирной хозяйки сын хотел в литературе попробоваться, так что кстати тиснуть его рассказик в готовящийся сборник. И ещё сосед просил туда пристроить статейку. И вдова городового открыла литературные курсы, зовёт туда преподавать, но взамен нужно обеспечить выпускникам пару публикаций в “Отечественных записках” - не зря же детки “плотют”.
Надо бы обхаживать Белинского. Но нет, Некрасов читает рукопись вместе с Белинским. Всю ночь!
Некрасов, который ещё ничего стоящего сам не написал, и молодой Григорович от восторга под утро бегут разыскивать Достоевского только лишь для того, чтобы расцеловать его, похвалить и поблагодарить за роман!
Тем же днем Некрасов показывает Белинскому рукопись не соседа, а какого-то Достоевского, которого никогда не видел. Это Белинскому-то, от которого во многом зависит судьба Некрасова! Но не свои стихи несёт Белинскому Некрасов, он несёт рукопись вообще незнакомого ему 22-летнего писателя. И не себя называет новым Гоголем, не Григоровича, которому надо же тоже делать карьеру и которого Некрасов знает три года - называет Достоевского. Вот уже Белинский все бросает и читает роман, большой тогда в литературе человек, могущественный критик, потом специально встречается с Достоевский, чтобы хвалить его и расцеловать. Оба тут же берутся молодому автору помочь и помогают! Роман будет готов окончательно в 1845 году. И затем почти год пролежит в столе у цензора: раньше все публикации в печати проходили проверку цензором - человека из специального надзорного ведомства. Некрасов (о Белинском не знаю) боролся за роман (но тогда “Бедных людей” жанрово определяли как повесть). В итоге он вышел, в 1846 году, роман произвёл сенсацию, критики, литераторы обсуждали новый талант, Достоевский тут же вошёл в большой литературный мир. Каторга и ссылка были у него впереди. На смертную казнь и на каторгу Достоевский шёл уже состоявшимся писателем. Возможно по этой ещё причине в последнюю минуту перед казнью повешение заменили петрашевцам на каторгу: было очень некрасиво вешать известного писателя. Замечу, что вышли "Бедные люди" ровно за год до дебюта Тургенева с "Записками охотника" у того же Некрасова.
А теперь представьте, что бы ожидало Достоевского в наши дни. Во времена главенства в литературном процессе принципа под названием “Свой рот на дороге”. Да и Тургенева ничего бы не ожидало. Уехал бы в Европу за своей Виардо и там бы стал европейским писателем.
--------------------------------------------------------------------