оглавление канала, часть 1-я
Сестрица не замедлила влезть в наш разговор. Вообще, долгое молчание на ней всегда плохо отражалось. Нарочито прокашлявшись, она начала робко:
- Простите, что встреваю, отец Андрей… Но у меня тут, слушая ваши разговоры, вопросец образовался. – Она стрельнула взглядом на меня, словно предупреждая, мол, держись, а потом опять обратилась к благочинному, изображая Красную Шапочку на стадии разговора с волком: - А не могли бы вы у Дуськи совсем ключ забрать? Уж больно от него много шуму и суеты. А мы с ней женщины одинокие, беспомощные… - Не удержавшись, я хмыкнула. Думаю, Влас мог бы кое-что порассказать о Сенькиной «беспомощности», если бы был сейчас здесь. Сестрица и глазом не повела на мое хмыканье, хотя прекрасно поняла смысл, который я в это вложила. Продолжила, как ни в чем не бывало: - У нас работа, мама старенькая, - покосилась на меня и поспешно прибавила: - Одна на двоих, мама… Вы же знаете, Дуська у нас сирота. – И она красочно шмыгнула носом, как видно, сожалея о моем сиротстве. Отец Андрей смотрел на Сеньку с некоторым изумлением. Думаю, подобного артистизма он в ней не подозревал. Ведь он ее знал только, так сказать, мельком. Две, три деловых встречи, не более того, на которых перед ним была обаятельная, но очень деловая женщина. А тут… А сестрица продолжала несчастным голоском: - Вы поймите… Мы ведь не против геройских поступков, мол, встанем грудью и все такое прочее. Наш дед, между прочим, до Берлина дошел… - При этих словах я даже глаза закатила. При чем тут был наш дед, понять было сложно. Если только сестра не решила подчеркнуть нашу готовность к подвигам, намекая на родство с героем. Мол, гены и родовая память нам спокойно жить не дают.
Вид у благочинного был несколько растерянным. Кажется, он совсем запутался в витиеватых Сенькиных фразах и, сбитый с толку сестрицыной цветистостью, совершенно позабыл суть самого вопроса. А у Сеньки, как видно, все красноречие подошло к концу. Она замолчала и с видом уличной попрошайки смотрела на монаха, ожидая от него ответа. Отец Андрей нахмурился и проговорил с некоторым недоумением:
- Так от меня-то вы чего хотите, матушка?
«Матушка» насупилась и, решив, что все «красивости» речи она потратила напрасно, не особо церемонясь, выпалила:
- Я говорю, ключ этот чёр… , - у нее чуть не вырвалось слово, которое в монастыре при духовном лице вообще не полагалось произносить. Но, слава Богу, опомнилась вовремя, и я язык слегка прикусила. Выдохнула и начала заново: - Ключ, говорю, этот заберите у Дуськи. Нам от него одни проблемы…
Отец Андрей выдохнул от облегчения, что наконец-то понял, о чем идет речь, а потом спокойно проговорил:
- Забрать я, конечно, могу, но это не решит проблемы. Теперь ваша сестра и ключ – единое целое. Не знаю, как вам и объяснить. – Он на мгновение задумался, а потом, пряча лукавую искорку в глубине глаз, спросил: - Вот вы, например, матушка, смогли бы добровольно отказаться от своих, скажем, глаз? Ведь я уверен, не единожды вы про себя или вслух восклицали: «Глаза бы мои не видели!». Но, доведись кому-нибудь попытаться лишить вас зрения, что бы вы сказали? – Сенька оторопело уставилась на благочинного, а он продолжил: - Так вот, этот ключ для Евдокии теперь уже не просто некий атрибут, он – часть ее самой. А вы спрашивали у своей сестры, она хочет отказаться от него?
Сенька при этих словах требовательно уставилась на меня. А я тяжело вздохнула. Конечно, какая-то, я бы сказала, поверхностная часть меня была готова отказаться от ключа. В чем-то сестрица была права. Жизнь он нам усложнил до крайности. Но также я понимала, что теперь оставить ключ, развернуться и уйти я уже не смогу. Ключ притягивал меня. И я нисколько не кривила душой, когда говорила благочинному, что он «звучит во мне». В общем, все было слишком сложно, чтобы я вот так с лету смогла бы объяснить сестре причины и резоны, почему я не могу отказаться от ключа. Но Сенька ждала ответа, и я вынуждена была сказать:
- Прости, родная… Я знаю, что причиняю тебе массу беспокойств, но с этой дороги я уже сойти не могу. А чтобы избавить тебя от всех хлопот и неприятностей, думаю, мне лучше будет уехать от вас с тетушкой подальше. – Видя, как на лице сестры появляется выражение возмущенного негодования, поспешно прибавила: - Ведь у Казимира к тебе конкретно не может быть никаких вопросов или претензий. Тебя в доме даже не было в тот момент… Ну, когда все там случилось. А без меня у тебя вообще не будет проблем. Прости, но другого выхода я пока не вижу.
Сенька уставилась на меня, словно я сморозила невесть какую глупость. Набрала в грудь воздуха, и тут поймала на себе укоризненный взгляд отца Андрея. Шумно выдохнула и пробурчала:
- Дома поговорим, кто и куда из нас поедет…
Я только усмехнулась в ответ. Потом обратилась к благочинному:
- Отец Андрей, мы свое дело сделали, пора и честь знать. Нужно выбираться и как-то улаживать свои дела с людьми Сташевского. Жизнь в изгнании – это, конечно, романтично, но утомляет. У сестры встречи отмененные, бизнес страдает, у меня люди без присмотра в магазине. Как-то нужно возвращать жизнь в нормальное русло. Правда, я пока не представляю, как мы это сделаем, но и по сараям прятаться уже надоело.
Благочинный выслушал меня со всей серьезностью, а когда я закончила говорить, произнес задумчиво:
- Думаю, на некоторое время Сташевский от вас отстанет. Он понимает, что ключи от него ушли, и ему теперь опять придется все начинать сызнова. Местью он ничего не добьется, не такой он человек, насколько я знаю. Ему важен результат. Так что, на какое-то время он вас не потревожит. Тем более, что, насколько я знаю, он сейчас в больнице и пришел в сознание, так что приказ своим людям дать в состоянии. Ну а мы тут тоже не будем сидеть сложа руки. Что-нибудь придумаем. Ступайте с миром. Наши люди за вами присмотрят… - А я мысленно поморщилась. В последнее время у нас появилось уж очень много разных «присмотрщиков», не разобраться, кто где. Отец Андрей поднялся, чтобы попрощаться, и проговорил напоследок: - Но имей в виду, матушка, когда Анисим приведет новых носителей, ты нам опять понадобишься. Ведь эти четыре ключа теперь твоей кровью помечены. Надо будет их на новых носителей перекодировать. Так что, еще раз мы тебя призовем.
Я кивнула в знак согласия, а Сенька сморщилась, словно хлебанула уксуса. И тут мне в голову пришел еще один вопрос. Я остановилась и спросила:
- А вот скажи, отче, вчера я тут в монастыре Волкова видела. Он с братом Иовом говорил. А ты мне знак послал, чтобы не подходила к тебе. Ты знаешь, что Волков работает на Сташевского? Что он тут вынюхивает? Брат Иов – наивная душа, бесхитростный, все ведь ему выложит…
Вокруг светло-карих глаз благочинного собрались лучиками морщинки, а губы растянулись в улыбке. Но ответил, словно учитель, довольный ответом ученика:
- Молодец, Евдокиюшка… Все верно приметила. Шастают тут клевреты темных, вынюхивают что-то. Да и пускай их… Помнишь, я рассказывал про лисью охоту? – Я опять кивнула головой. – Так вот… Собаки нору нашли… - И он опять улыбнулся. – Что же до брата Иова. И тут ты права. Простодушен сердцем и бесхитростен, но нам того и надобно. Не волнуйся об этом…
Он подошел к двери (нормальной двери) и, приоткрыв ее, тихо позвал:
- Влас… - Письмоводитель тут же появился перед ним, как «лист перед травой». Отец Андрей, посерьезнев лицом, проговорил: - Проводи наших гостьюшек, пора им… Как вернешься, доложишь…
Влас молча поклонился в пояс благочинному, и, подхватив свой фонарь, посеменил к стене, где была спрятана потайная дверь.
Рассказывать, как мы обратно царапались по этой лестнице, не буду. Изредка, задыхаясь от подъема, Сенька вспоминала «добрым» словом всех, начиная от строителей, которые эти ходы строили, до «клевретов темных, от которых никакого продыху не стало нормальным людям» с перечислением всех их родичей до десятого колена. Влас только косился на нас и посмеивался себе в небольшую бородку, хотя и ему от сестрицы достались «ласковые» слова, самым мягким из которых было слово «лось». Правда, старалась сестрица это говорить так, чтобы наш провожатый не услышал. К середине подъема Сенька окончательно выдохлась и замолчала, что, впрочем, не мешало продолжать ей думать. Разумеется, ни о каких серьезных разговорах при этом не могло быть и речи. И когда мы на трясущихся ногах наконец выбрались из подземного коридора, то просто рухнули на нашу самодельную лежанку в сторожке, словно нас по голове кувалдой ударили. Влас со своей усмешкой, которая так злила Сеньку, коротко с нами простился и скрылся за стеной.
Отдышавшись немного, я, наконец, заметила, что на дворе день уже стоял в самом разгаре. А наши сумки, которые мы оставили, когда пошли за Власом, так и стояли в уголке, что меня порадовало. Сенька, не открывая глаз, пробормотала:
- В душ хочу, есть хочу, спать хочу… И плевала я на всех Сташевских, сколько бы их ни было! Все… Хватит с нас «романтизьма»… Поехали домой. В сухомятку есть отказываюсь.
В общем-то, с сестрой я была согласна. Хотелось только пить. На всякий случай спросила у сестры, не завалялось ли в ее «волшебном» бауле бутылочки воды. На что она мне пробурчала в ответ:
- Глянь там… Вроде бы пара бутылочек была. Правда, я не совсем уверена, что это вода.
Бутылочки я обнаружила. Увы, это была не вода, а лимонад. Но я не привередничала. Выпила целых поллитра не отрываясь и выдохнула с некоторым облегчением. Сенька присосалась ко второй бутылке и, удовлетворенно икнув, вытерла тыльной стороной ладони рот, размазав при этом грязь на лице, и деловито спросила:
- Ну что… Едем домой или на дачу?
Я быстренько прикинула и проголосовала за дом. Ноги нас все еще держали неважно, но ночевать еще одну ночь здесь мне не хотелось. И мы поплелись к паркингу монастыря, в надежде договориться с кем-нибудь, чтобы нас подвезли.
Наверное, усталость, всяческие волнения последних дней и бессонная ночь сыграли свою негативную роль и несколько притупили чувство опасности. Потому что на стоянку мы вышли без всяких там осмотров и тайных перебежек между кустов. Ну и, конечно, сразу влипли. Хотя нет… Не так. Влипли – это слишком громко сказано. Мы наткнулись на Аникеева, который как раз подходил к своей машине. Увидев нас, он вытаращился с таким изумлением, словно мы были инопланетными посланцами. Видок у нас, конечно, был еще тот, но я настолько устала, что мне было начихать, что он о нас подумает. Если уж совсем честно, то я обрадовалась, что не придется приставать к людям с просьбой довезти нас до города. В конце концов, Аникеев был мне должен. Я ведь вняла его уговорам и представила Сташевскому. Все мои подозрения насчет него казались сейчас совсем неважными. Надежда, вместе с облегчением, что он довезет нас прямо к дому, затмила собой все тревоги и опасения.