Я вырулила во двор нашей пятиэтажки, машинально выискивая глазами место для парковки. Три часа за рулем вымотали — голова гудела от жары и душного запаха увядающих георгинов, которые я везла с дачи. Притормозила у подъезда, вглядываясь в полупустую стоянку.
Что-то было не так. Я нахмурилась, пытаясь понять, что именно царапает взгляд. А потом до меня дошло. Место, где обычно стояла моя старенькая «Тойота», зияло пустотой.
«Витя, что ли, переставил?» — подумала я, заглушая мотор. Выгрузила пакеты с яблоками и банки с закрутками. В спину дохнуло сентябрьской прохладой — вечера уже становились зябкими.
Дома пахло жареной картошкой. Муж сидел в кухне, уткнувшись в телефон, и даже не поднял голову, когда я вошла.
— Вить, а где машина? — я поставила пакеты на стол.
Он поднял глаза, продолжая жевать. В его взгляде не было ни тени беспокойства.
— А, я Игорьку отдал. Племяшу моему.
Я замерла, решив, что ослышалась.
— В смысле — отдал?
— Ну, подарил. — Он пожал плечами. — Ты же зимой почти не ездишь. А парню нужна машина, он только права получил.
Мне показалось, что воздух вокруг сгустился.
— Ты... подарил... мою машину?
— Да ладно, Марин, чего ты? — Виктор поморщился. — Не твою, а нашу. И вообще, ты бы порадовалась за парня. Ему сейчас машина нужнее.
Я смотрела на него и не узнавала. Мужчина, с которым я прожила двадцать три года, только что распорядился моей собственностью, моей свободой, как какой-то ненужной вещью.
— Ты хоть понимаешь, что сделал? — голос звенел от напряжения.
— Боже, ну опять начинается, — закатил глаза Виктор. — Я знал, что ты устроишь скандал.
А я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна горячей, ослепляющей ярости.
Глухая стена
— Я устрою скандал? — мой голос дрожал. — Ты мне объясни: с каких пор ты имеешь право раздавать мои вещи?
Виктор отложил вилку и откинулся на спинку стула с видом человека, вынужденного объяснять очевидное ребенку:
— Не драматизируй. Это просто машина. Старая, между прочим. Стояла бы всю зиму без дела. А Игорь молодой, ему нужнее.
Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Сердце колотилось где-то в горле.
— Вить, дело не в машине. Дело в том, что ты сделал это, не спросив меня. Как будто моё мнение не имеет значения.
— Да что тут спрашивать? — он махнул рукой. — Я же для дела! Что, теперь каждый гвоздь в доме с тобой обсуждать?
— Машина — не гвоздь, — я пыталась достучаться до него. — Я два года откладывала на неё. Помнишь, как радовалась, когда купила? А теперь ты вот так, одним махом...
— Ради бога, Марина! — он встал, с грохотом отодвинув стул. — Ты что, собралась на дачу зимой мотаться? На работу на автобусе ездишь. В магазин я тебя отвезу, если приспичит. Не понимаю, из-за чего истерика!
— А ты представь на секунду, что я бы взяла твои инструменты и отдала соседке для её сына-столяра, — попыталась я объяснить. — Без спроса. Потому что «тебе всё равно зимой не надо».
— Это другое, — отрезал он. — И вообще, у тебя месячные, что ли? Чего ты психуешь?
Я опустила глаза. Знакомое чувство: как будто бьёшься головой о стену. Он не слышит. Он даже не пытается.
— Ну хорошо, — голос вдруг стал ровным, и я сама удивилась своему спокойствию. — Где сейчас Игорь? Я хочу с ним поговорить.
— Зачем? — Виктор насторожился. — Только не вздумай парню мозги полоскать. Он вообще ни при чём.
— Просто скажи адрес.
— Знаешь что, Марина, — он сузил глаза, — давай закроем тему. Я всё решил.
И в этой фразе — «я всё решил» — вдруг отчётливо прозвучало: «а ты никто».
Горькое прозрение
Ночь прошла тяжело. Я вертелась на своей половине кровати, стараясь не задевать Виктора, который демонстративно повернулся спиной и заснул почти сразу. А я не могла сомкнуть глаз — обида колючим комом стояла в горле.
Утром набрала номер дочери. Обычно я старалась не грузить Настю своими проблемами, но сейчас нужен был совет. Кто-то, кто скажет, что я не сошла с ума.
— Мам, привет, — голос Насти звучал запыхавшимся. — Ты как? Что-то случилось?
— Да нет, просто… — начала я и вдруг поняла, что не знаю, как объяснить ситуацию, чтобы не выставить Виктора тираном. — Просто хотела спросить, как у вас дела.
— Мам, — в трубке послышался смешок, — я тебя знаю. Что стряслось?
И я рассказала. С каждым словом становилось легче, будто выплёскивала яд, отравлявший меня изнутри.
— Он отдал мою машину! Без спроса! Сказал, мне всё равно не нужна.
В трубке повисла тишина.
— Настя?
— Я здесь, мам. Просто не знаю, что сказать. То есть, знаю. — Её голос стал жёстче. — Это не первый раз, когда он так с тобой. Просто раньше ты молчала.
— Я не молчала, — возразила я. — Мы всегда всё обсуждали...
— Обсуждали? — перебила Настя. — Мама, я же видела. Он говорил, ты кивала. Он решал, ты соглашалась. Даже когда была против. Когда мы с Димкой пианино хотели — помнишь? Ты была за, а папа сказал, что это блажь. И что? Ты согласилась.
Я закрыла глаза. Картинки из прошлого вдруг замелькали перед глазами: как отказалась от поездки к морю, потому что Витя хотел на рыбалку; как не пошла работать в школу по специальности, потому что «какой смысл за копейки горбатиться»; как не завела собаку, потому что «только грязь и шерсть».
— Знаешь, в чём проблема, мам? — голос дочери звучал тихо, но твёрдо. — Ты всегда боишься его обидеть. А его не волнует, обидно тебе или нет.
Горькая правда ударила под дых. Как же я не замечала этого столько лет?
— Что мне делать, Настя?
— А ты уже знаешь, — ответила она просто. — Иначе бы не позвонила.
Неожиданная встреча
Адрес Игоря я выяснила через его мать — мою золовку Тамару. Она выслушала меня с сочувствием, но в голосе звучала растерянность.
— Мариш, я не знала... Витька сказал, что вы вместе решили. Что машина всё равно простаивает.
В её тоне я уловила знакомые нотки: она, как и я, привыкла не перечить мужчинам в семье. Братья Шумовы всегда отличались крутым нравом.
Игорь жил на другом конце города, в новостройке. Я добиралась с двумя пересадками, мысленно репетируя разговор. Что скажу? Как себя поведу? Не хотелось выглядеть сварливой тёткой, отбирающей игрушку у ребёнка. Хотя какой Игорь ребёнок — парню двадцать четыре.
Он открыл почти сразу. Высокий, как отец, но без отцовской грузности — поджарый, с живыми глазами. На лице отразилось удивление.
— Тётя Марина? Вы к нам? А я один...
— К тебе, Игорёк. Поговорить надо.
Кухня у него оказалась крошечной, но опрятной. Ни грязной посуды, ни пустых бутылок, как я боялась. Игорь засуетился, поставил чайник.
— А я думал, вы с дядей Витей вместе приедете, — он улыбался неловко. — Хотел ещё раз спасибо сказать за подарок.
Я вздохнула. Что ж, придётся начистоту.
— Игорь, я... по поводу машины. Дело в том, что твой дядя... он не советовался со мной, когда...
У парня вытянулось лицо. Он медленно опустился на стул.
— Подождите... то есть, это не ваше совместное решение?
— Нет.
— И дядя Витя сказал неправду, что это ваша общая идея?
— Да.
— И машина на самом деле...
— Моя. Я на неё копила, я её выбирала, я за рулём почти всегда.
Игорь покраснел так, что даже уши заалели.
— Тётя Марина, я... боже. Я даже не думал, что... — он вскочил, выдвинул ящик. — Вот, ключи! Сейчас же забирайте! Я вообще думал, что это дядина машина. Он сказал, что теперь будет на новой ездить.
Он протягивал мне ключи с таким искренним раскаянием, что мне стало стыдно за свои опасения. Я смотрела на его растерянное лицо и видела того маленького мальчишку, которого когда-то учила кататься на велосипеде.
— Я не знал, тёть Марин. Клянусь. Я бы никогда не взял, если бы знал.
И, глядя в его честные глаза, я вдруг почувствовала прилив какой-то отчаянной решимости. Нет, дело было не в Игоре. И даже не в машине.
Дело было во мне.
Решительный шаг
Домой я возвращалась с ключами в кармане и тяжёлым, но решительным сердцем. Снова автобус, снова пересадка. Этот день словно подчёркивал, как много значила для меня эта маленькая свобода — садиться за руль и ехать, куда хочу.
На пороге столкнулась с Виктором. Он выходил из квартиры, на ходу натягивая куртку.
— Ты где была? — бросил он вместо приветствия. — Я звонил, не отвечаешь.
Телефон я специально отключила. Не хотела разговаривать, пока не решу, что делать дальше.
— У Игоря, — ответила спокойно.
Виктор застыл, глядя на меня с недоверием. Потом его лицо потемнело.
— Чего ты к мальчишке полезла? Я же просил!
— Не кричи, — я прошла мимо него в квартиру. — Я просто поговорила с племянником.
Он метнулся за мной, захлопнув дверь с такой силой, что задребезжала люстра.
— Что ты ему наговорила? Думаешь, я не понимаю? Устроила там сцену, опозорила меня перед родным племянником!
— Никого я не позорила, — я скинула туфли и прошла на кухню. — Просто объяснила ситуацию. И забрала ключи.
— Что?! — он схватил меня за локоть, развернув к себе. — Ты сделала что?
Его лицо было так близко, что я чувствовала запах перегара. Утром его не было — значит, уже успел принять за день.
— Отпусти, — сказала тихо. — Мне больно.
Он разжал пальцы, но продолжал нависать надо мной.
— Ты понимаешь, что я пообещал парню? Что я теперь скажу сестре? Что жена, как последняя стерва, забрала подарок у племянника?
— Скажешь правду, — отрезала я. — Что решил за меня. Без меня. Как всегда.
Мой спокойный тон, кажется, бесил его ещё больше, чем слова.
— С ума сошла? Завтра же вернёшь ключи Игорю!
— Нет.
— Что значит «нет»?! — он повысил голос.
— Это значит «нет», Витя. Это моя машина. Я её не отдам.
— Ты... — он задохнулся от возмущения, — ты не посмеешь!
— Да, посмею, — я смотрела ему прямо в глаза. — Даже если придётся в полицию обратиться. Машина оформлена на меня, и я докажу, что не давала разрешения на её передачу.
Он отшатнулся, будто я его ударила.
— Ты угрожаешь мне полицией? Родному мужу? Совсем с катушек съехала?
— Нет, Витя. Я просто больше не буду молчать.
Обнажённая правда
В комнате повисла тяжёлая тишина. Виктор смотрел на меня так, словно видел впервые. Я и сама себя не узнавала — никогда раньше не говорила с ним таким тоном.
— Ну и что с тобой происходит? — он опустился на стул, внезапно растеряв весь свой запал. — Из-за какой-то машины столько шума.
— Не из-за машины, Витя, — я села напротив него. — Из-за тебя. Из-за нас.
— Что не так с нами? — он развел руками. — Двадцать три года живём, всё нормально было.
— Нормально? — я горько усмехнулась. — А ты помнишь, когда в последний раз спрашивал, чего я хочу? Что мне важно, что мне нравится? Не помнишь, да? Потому что тебе всегда было наплевать.
— Ну, началось, — он закатил глаза. — Давай ещё вспомни, как я носки разбрасываю.
— Да при чём тут носки?! — я с трудом сдерживала слёзы. — Я говорю о том, что ты меня не уважаешь. Ни капли. Ты даже не видишь во мне человека — просто удобное приложение к твоей жизни.
— Хватит драматизировать! — он стукнул ладонью по столу. — Подумаешь, машину племяннику дал. Не чужому же!
— Ты не понимаешь, — я покачала головой. — Дело не в том, что ты дал. А в том, что решил, будто можешь распоряжаться моими вещами. Моей жизнью.
— Ну хорошо, — он поднял руки, словно сдаваясь. — Я понял. Виноват. Не надо было трогать твою драгоценную машину.
Он произнёс это таким тоном, словно делал одолжение капризному ребёнку. Но что-то в его глазах мелькнуло — тень неуверенности. Впервые за долгие годы.
— Ты правда не понимаешь, да? — тихо спросила я. — Мне не машина важна. А то, что ты решил — я никто. Что со мной можно не считаться.
Виктор отвёл глаза.
— Я... не думал, что для тебя это так важно, — произнёс он наконец.
— В том и дело, Витя. Ты вообще не думал обо мне.
Он помолчал, постукивая пальцами по столу. Потом вдруг вздохнул и сказал неожиданно тихо:
— Наверное, ты права. Я не должен был.
Я подняла на него глаза, не веря своим ушам.
— И что теперь? — спросил он, всё ещё не глядя на меня.
— Не знаю, — честно ответила я. — Но так, как было, больше не будет.
Молчание затянулось. За окном темнело. Где-то в глубине дома тикали часы — размеренно, неумолимо.
Дорога к себе
Утро выдалось ясное, с прозрачным воздухом и золотистым светом, заливающим улицы. Осень в этом году баловала теплом. Я вышла во двор, на ходу застёгивая куртку, и сразу увидела её — моя скромная «Тойота» снова стояла на привычном месте. Вчера вечером Виктор, не говоря ни слова, взял ключи и уехал. Вернулся поздно, молча прошёл в спальню и лёг, отвернувшись к стене.
Мы так и не поговорили толком. Но что-то неуловимо изменилось — как будто между нами рухнула невидимая стена. Или, наоборот, выросла новая — из недосказанности и смутной обиды.
Я провела рукой по прохладному капоту машины. Моя. Странно, никогда раньше не ощущала такого собственнического чувства к вещам. Но сейчас эта маленькая победа значила гораздо больше, чем просто возвращение имущества.
Сев за руль, я глубоко вдохнула знакомый запах салона. Ключ легко повернулся в замке зажигания. Мотор отозвался ровным гулом — как будто машина радовалась возвращению к хозяйке.
Я медленно выехала со двора, не имея чёткого плана, куда еду. Просто хотелось движения, пространства, воздуха.
За те сутки, что я провела без машины, мне стало ясно, как много она для меня значит. Не просто средство передвижения — символ независимости, которой, оказывается, так мало было в моей жизни.
Впереди расстилалась пустая дорога. Солнце играло на лобовом стекле, рассыпаясь брызгами света. Я включила радио — зазвучала старая добрая мелодия из восьмидесятых.
Не знаю, что будет дальше. Простим ли мы друг друга с Виктором, найдём ли новый язык общения или наши пути начнут постепенно расходиться. Сейчас это казалось далёким и неважным.
Главное — я вернула себе не просто машину. Я вернула себе голос. Право говорить «нет». Способность отстаивать свои границы.
Впереди был крутой поворот дороги. Я сбросила скорость, аккуратно вписалась в вираж. И вдруг улыбнулась, поймав своё отражение в зеркале заднего вида.
Незнакомая женщина с решительным взглядом улыбнулась мне в ответ.