В прошлом году моя знакомая прислала скрин: «Смотри, что у моей дочки в школе». А на скрине — сочинение по «Капитанской дочке». Тема классическая: «Образ Пугачёва». И всё бы ничего, но девочка — девятиклассница — взяла и написала, что Пугачёв ей понравился. Не герой, не злодей — а живой человек. Жестокий, да, но при этом умный, смелый и даже справедливый по-своему. И главное — дал Гринёву слово и сдержал.
Оценка? Четыре. С минусом. Комментарий —«смазан образ, не чувствуется авторской позиции». Хотя, простите, автор — это Пушкин. А сочинение было от имени ученицы. Кто здесь кого не понял — вопрос открытый.
Мне всегда казалось странным, зачем на уроке литературы спрашивать «ваше мнение», если под правильным мнением всё равно понимается одно — то, которое уже напечатано в ответах к сборнику «Темы и Проблемы»?
Сравните с контрольной по математике, на которой ученик написал: «2 + 2 = 5, если мы в системе, где единица вовсе не базовая». Вроде бы рассуждает, подкрепляет логикой, а в ответ — жирный крест. Потому что не по инструкции. А зачем тогда спрашивать? Чтобы проверить, как точно ребёнок может угадать, что именно хотел услышать учитель?
В случае с Пугачёвым всё та же история. Сочинение ведь не о том, кто лучше знает, кем именно считал его Пушкин. Оно о том, как ученик воспринимает этого персонажа, что у него в душе отозвалось. А отозваться может что угодно. Пугачёв не картонный плохой человек с чёрной бородой. У него в романе лицо. Настоящее.
Лицо это многим детям кажется более живым, чем у других героев. Гринёв — правильный, благородный, но сухой. Маша — утончённая, но больше страдает, чем действует. А Пугачёв? Он сначала вешает, потом шутит, потом спасает. Его невозможно однозначно приговорить, потому что в нём есть и жестокость, и великодушие. И да, он держит слово.
Вот что поразило ту девочку: Пугачёв, самозванец, разбойник, а всё равно сдержал обещание. Когда мог и не сдержать, когда не обязан был, мог забыть, отвернуться, сказать «не до тебя». Но нет — помог же. Редкость же, даже среди положительных героев. А тут — бунтовщик, и вдруг такое.
Дети это чувствуют. Именно чувствуют, не вычитывают, не интерпретируют, а проживают вместе с героем. Если у них появляется симпатия — это не ошибка, а значит, что книга их зацепила. Что она живая, а не просто «обязательное произведение».
Хочется воскликнуть — ну и отлично! Человек что-то понял, что-то почувствовал, и сформулировал. Разве не за этим вся эта литературная катавасия? Не за тем, чтобы научиться видеть в персонажах людей?
Похожая история случилась у другой моей знакомой, только уже не в 9-м, а в 11-м классе. Произведение — тот самый четырёхтомник Льва Толстого. Тема — «Образ Андрея Болконского… дальше что-то там».
Дочка написала, что не испытывает к нему сочувствия. Что он вроде бы и умный, и благородный, но холодный. Всё время недоволен жизнью, носит в себе какую-то усталость и презрение ко всем, кроме самого себя. Говорит высоко, делает красиво, но живёт как будто из-за угла. Ни к Наташе, ни к сыну, ни к сестре у него нет настоящего тепла. Только долг и чувство собственного достоинства.
Учительница перечитала сочинение, нахмурилась и спросила:
— А где же ваша интерпретация про внутреннюю драму героя, про его путь?
— Это и есть моя интерпретация. Просто я считаю, что Болконский в итоге так и не научился по-настоящему любить.
Сочинение оценили как «хорошее, но с неверным акцентом». Тот самый случай, когда ты вроде попал в цель, но не в ту мишень. То, что Андрей многим подросткам кажется чужим, отстранённым и даже надменным, — это нормально. Не все герои обязаны нравиться. Не всех нужно воспринимать одинаково. Тем более не в школе, где, казалось бы, детей учат самостоятельному мышлению.
А скольким детям занизили оценку из-за того, что они посмели пожалеть ту самую собачку из «Муму»? Ну вот правда. Они читали и рыдали. У них внутри всё сжималось. А потом они писали сочинение, в котором признавались, что Герасиму надо было уйти с ней, спасти её, не слушать эту барыню.
Но учитель же помнит прописную истину из всех методичек — герой поступил правильно, потому что подчинился, система такая, XIX век на дворе и так далее. Потому что «так надо». А ребёнок — нет, он знает только про любовь, привязанность, а не про социальные обстоятельства. И за это получает четвёрку. Да и не знаком он к 6–7 классу с особенностями крепостного права XIX века.
Если честно, «Муму» вообще не место в школьной программе. Это не рассказ, а подстава. Взрослые читают и кивают — «глубоко». Дети читают и мучаются. Потом их ещё и наказывают типа за неправильную реакцию. Как будто чувствовать — это ошибка.
Наверное, где-то по пути мы — взрослые — потеряли смысл, зачем вообще нужна литература.
Не как предмет, не как «часть итоговой аттестации», а как разговор. Настоящий. Когда читаешь и пытаешься разобраться, кто прав, кто виноват, кто живой, а кто просто красиво описан.
Иногда чувствуешь сочувствие к тем, кого нельзя жалеть. Пример — Пугачёв, которого по учебной логике «жалеть нельзя».
Иногда не веришь тем, кого обязан уважать. Болконский. Его по всем правилам нужно уважать — он офицер, идеал долга, герой. Но подростки читают и не верят. Видят холод, дистанцию, надменность, фальш. Не вызывает отклика. Это сбивает взрослых, но такое вот оно, честное восприятие.
А кого же подростки уважают? Пьера Безухова! Сначала нелепый, добрый, неуклюжий, чужой в своём кругу — очень узнаваемый образ для подростка, который сам ещё ищет себя. У него нет высокомерия, он не «всё понял», он путается, страдает, меняется. Сцена с Платоном Каратаевым часто западает сильнее, чем все наполеоновские мотивы.
Наташа Ростова? Её клеймят все учителя, но ученики видят, что особенно в ранних главах — Наташа живая, эмоциональная, порывистая. Никакого показного благородства.
Иногда не видишь смысла там, где его навязывают.
И ничего страшного в этом нет. Это не повод снижать баллы.
Если у ребёнка возникло чувство — значит, литература сработала. Если он смог это чувство описать — он справился. Даже если сказал «не то».
Вопрос не в том, умеет ли школьник мыслить по классике. Вопрос в том, умеем ли мы — взрослые — слушать, когда он мыслит сам.
А может, не хотим?