Я складываю выкройки в папку — аккуратно, по порядку, чтобы утром не тратить время на поиски. Ребенок спит. Муж курит на балконе. Двадцать минут тишины — только для меня. Маленькая роскошь, которую я выпрашиваю у вселенной каждый вечер.
Телефон вибрирует. На экране — «Раиса Ивановна». Конечно. Воскресенье, девять вечера — самое время. У свекрови особое чутье на моменты, когда я наконец выдыхаю.
— Наташенька, золотце! — голос у нее медовый, тягучий. — Как вы там? Как моя Анечка?
Моя. Всегда — моя. Не наша, не ваша. Ее.
— Нормально, Раиса Ивановна. Спит уже.
— В такую рань? — в голосе упрек. — У меня бы до десяти бегала.
Ну конечно. У нее бы.
— У нас режим, — говорю тихо, чтобы не разбудить дочь. — Завтра в сад, мне на работу.
— Какой еще режим в четыре годика? — она вздыхает с тяжелой театральностью. — Лешенька тоже рано ложился, да. Но я-то ему разрешала хоть мультик посмотреть...
Я молчу. Считаю до пяти. Мысленно выбрасываю телефон в окно.
— А я вот что звоню, — она делает паузу. — Мы с Ниночкой решили на дачу в следующие выходные. Там одуванчики, воздух! Заберу Анечку в пятницу, а в воскресенье привезу. Как раз отдохнете с Лешей! Сами понимаете, молодые... — и смеется, словно мы с ней подруги на короткой ноге.
В комнате темно, но пальцы сами находят край стола. Вцепляюсь так, что ногти белеют.
— Спасибо, но нет. У нас планы на выходные.
— Какие такие планы важнее свежего воздуха? — в ее голосе недоумение. Искреннее. Она действительно не понимает. — Отложите. Я уже Анютке обещала. Игрушек новых накупила.
Я закрываю глаза. Конечно, обещала. Конечно, накупила. Спасибо, что хоть предупредила в этот раз.
— Раиса Ивановна, мы не приедем, — говорю тихо, но твердо. — Аня простудилась на прошлой неделе, и я не хочу рисковать.
Ложь. На самом деле, Аня ни разу не чихнула. Но это единственный аргумент, который она принимает — здоровье внучки. Все остальное — несущественно.
— Ты всегда что-нибудь придумаешь, — в ее голосе лед. — Леша дома?
Вот и все. «Ты» вместо «вы». Переход на личности. Я для нее не существую, как только перестаю соглашаться.
— Спит, — вру снова. — Завтра рано вставать.
— Ну, спит так спит, — она вздыхает. — Я тогда сама заеду в среду. Анечку из сада заберу, погуляем. У меня как раз новая куртка для нее, с блестками. Она такие любит.
Я снова молчу. Вспоминаю, как месяц назад она забрала Аню из сада без предупреждения. Как я металась по городу, звонила всем подряд, пока сторож не сказал, что «бабушка внучку взяла, да-да, они вон там, на детской площадке». У меня тогда голос пропал от страха и ярости.
Леша выходит с балкона, смотрит вопросительно. Я прикрываю трубку рукой, шепчу: «Твоя мама». Он кивает, но не берет телефон. Хочет остаться над схваткой. Как всегда.
— Раиса Ивановна, я Аню из сада забираю сама. Или Алексей. Давайте в другой день, когда мы пригласим.
— Что значит «пригласим»? — она почти кричит. — Я что, чужая, что ли? Бабушке теперь приглашение нужно, чтобы внучку увидеть?
Леша забирает у меня телефон. Я выдыхаю, иду на кухню. Руки дрожат. Завариваю чай — крепкий, с мятой. Сыплю заварку мимо чашки, не замечаю.
За спиной — вкрадчивый голос мужа: — Мам, ну мы же договаривались. Предупреждать заранее... Да... Да, конечно, ты не чужая, но... Хорошо, давай в четверг... Да, нет, Наташа не против...
Я поворачиваюсь резко, качаю головой. Он отводит глаза.
— В четверг вечером, часов в шесть, — говорит он в трубку. — Мы будем дома... Да, и Аня будет рада... Обязательно...
Когда он кладет трубку, я смотрю на него молча. Долго.
— Наташ, ну что я мог сделать? — он поднимает руки, словно сдается. — Ты же знаешь, она одна живет. Ане она только добра желает.
— Ей плевать, чего желаю я, — я говорю тихо, чтобы не разбудить дочь. — Я для нее не человек. Обслуживающий персонал.
— Ты преувеличиваешь... Она просто любит Аню. По-своему. Старая закалка...
— Она любит роль. Роль бабушки. А Аня для нее — кукла, — я делаю глоток чая. Горький. Как разговор. — Знаешь, что она в прошлый раз устроила? Напоила Аню колой, хотя я просила не давать сладкое. «Ничего страшного, меня бабушка тоже баловала».
Леша молчит. Ему нечего сказать.
— А потом удивляется, почему ребенок не спит до полуночи. Почему капризничает. Зубы не чистит — у бабушки можно. На ночь конфеты — у бабушки можно. Мультики без перерыва — у бабушки можно.
— Наташ...
— Нет, Леш. Я устала. На работе — чертежи, дома — ужин, стирка, сад... А тут еще твоя мама со своими претензиями, — у меня комок в горле. — Я даже поговорить с ней нормально не могу. Она меня не слышит. Вообще.
Он обнимает меня, а я думаю — не обо мне он беспокоится. О маме. О ее чувствах. О том, как она одна, как тяжело ей было его растить, как она скучает по внучке...
А мои чувства где-то на задворках. Как всегда.
Тишина, звуки улицы за окном. Через стену — сопение дочери. Я закрываю глаза и понимаю — что-то должно сломаться. Скоро. Или я, или эта ситуация.
Четверг настал быстро, как назло. Я специально задержалась на работе — перебирала образцы ткани для новой коллекции. Пусть Леша сам развлекает маму. Пусть сам слушает, как она перечисляет все платья, которые нам сегодня принесла, все витамины, которые Ане необходимы, и все свои бесценные советы.
Выхожу из метро в семь. Звонок от мужа.
— Наташ, ты скоро? Мама спрашивает...
— Еду, — обрываю его. — Пробки.
Никаких пробок нет. Просто мне нужно еще пятнадцать минут тишины.
Рынок около дома уже закрывается. Покупаю у последнего торговца букет мелких астр — темно-красных, почти бордовых. Как раз под цвет настроения. Смотрю на часы. Семь тридцать. Пора.
Ключ поворачивается в замке, и я сразу слышу голос:
— Наташенька! Мы тебя заждались! — свекровь выплывает из кухни, вытирая руки полотенцем. — А я тут пирожков напекла. Анечка пять штук умяла — проголодалась в саду.
Пять. Пирожков. Я замираю на пороге. В голове — свинцовая тяжесть. Желудок дочери сейчас похож на бетономешалку. Ночью начнется все — от колик до истерик.
— Раиса Ивановна, мы же договаривались — никаких сладостей на ночь, — я говорю ровно, почти без эмоций.
— Какие сладости? Это же пирожки! С капустой! — она смеется, как будто я сказала что-то забавное. — У меня Лешенька в ее возрасте целую кастрюлю борща мог съесть. Растущий организм! Не то что сейчас — травка да смузи.
Молча разуваюсь, прохожу в комнату. Аня сидит перед телевизором, на экране — какой-то мультик про фей. Яркий, с резкими звуками. Господи, еще и этот раздражитель на ночь.
— Мамочка! — она вскакивает, обнимает меня за ноги. — Бабушка мне новое платье привезла! С пайетками! Примерь, примерь!
Раиса Ивановна выглядывает из кухни, кивает с улыбкой:
— Я же говорила — обрадуется! Она у меня модница.
У меня. Каждый раз — у меня.
Смотрю на Лешу. Он неловко пожимает плечами:
— Мам, может, хватит мультиков? Ане скоро спать.
— Ой, да какой сон в восемь вечера? — она отмахивается. — Пусть ребенок порадуется. В выходные поспит.
Я считаю до десяти. Медленно. Потом говорю — тихо, но твердо:
— Аня, выключаем телевизор. Пора чистить зубы.
— Не хочу-у-у! — протестует дочь. — Бабушка сказала, можно еще смотреть!
Вот оно. Снова. «Бабушка сказала». Самые ненавистные слова в моем словаре.
— Бабушка в гостях, — я выключаю телевизор. — В нашем доме — наши правила.
Раиса Ивановна застывает в дверном проеме. Ее лицо каменеет. А потом она произносит — медленно, четко, чтобы все услышали:
— В кои-то веки бабушка приехала, а тут такое отношение. Внучка и порадоваться не может. Все по режиму, как в тюрьме.
Я стою спиной к ней и физически чувствую, как немеет затылок. Но не поворачиваюсь. Говорю только дочери:
— Аня, зубы. Сейчас же.
Дочь смотрит на бабушку, потом на меня. Выбирает. И идет чистить зубы. Маленькая победа.
— Может быть, чаю? — спрашивает Леша. Пытается разрядить обстановку.
— Нет, спасибо, — я не оборачиваюсь. — Мне нужно проверить Анины вещи на завтра.
Ухожу в детскую, закрываю дверь. Сердце колотится где-то в горле. За стеной — приглушенные голоса. Свекровь о чем-то говорит с сыном.
Через двадцать минут Аня засыпает — быстрее, чем я ожидала. Выхожу из комнаты. В коридоре — свекровь надевает пальто.
— Уже уходите? — спрашиваю нейтрально.
— Да, пора, — она поджимает губы. — Вижу, я тут лишняя.
Леша стоит рядом, смотрит в пол. Когда-нибудь он научится смотреть мне в глаза в таких ситуациях?
— Раиса Ивановна, я прошу вас в следующий раз согласовывать с нами, чем вы кормите Аню, — говорю спокойно, хотя внутри все кипит. — У нее чувствительный желудок. И режим дня для нас важен.
— Чувствительный желудок? — она фыркает. — У здоровых детей нет чувствительных желудков! Это все ваши выдумки. В наше время...
— В наше время дети были другие, да, — киваю. — Но сейчас другое время. И Аня — наш ребенок.
Наш. Я специально выделяю это слово.
Она смотрит на меня в упор — долго, изучающе. Потом переводит взгляд на сына:
— Лешенька, проводи меня до метро. Поговорим.
Конечно. Поговорят. Обо мне. О том, какая я бессердечная, как не уважаю старших, как отнимаю у нее внучку. Я знаю этот разговор наизусть.
— Доброй ночи, Раиса Ивановна, — говорю вежливо.
— Доброй, — отвечает она. И добавляет, уже стоя на пороге: — Кстати, я тут ключи от вашей квартиры нашла. Помнишь, Леша, ты мне давал на всякий случай? Так что если что — я всегда могу заглянуть, помочь с Анечкой.
Я замираю. Ключи. У нее есть ключи от нашей квартиры. И я узнаю об этом только сейчас.
Дверь за ними закрывается. Я сползаю по стенке на пол и сижу так — одна в пустой прихожей. В голове стучит одна мысль: «Она может прийти в любой момент. Просто взять и войти. Без стука».
Среда. Мой творческий выходной среди рабочей недели. Леша на работе, Аня в саду. Я собиралась сначала выспаться, потом не спеша выпить кофе и набросать пару эскизов новой модели — заказчик просил что-то "современное, но не кричащее". Вся вторая половина дня — только моя.
Звонок будильника в девять. Еще пять минут неги, потягиваний, приятного полусна. Пахнет весенней сиренью из приоткрытого окна. Люблю такие моменты — тишина, пустая квартира, никакой спешки.
Щелчок замка. Входной двери.
Я вскакиваю, натягиваю халат, выглядываю в коридор.
— Ау, есть кто дома? — голос Раисы Ивановны разрезает утреннюю тишину. — Наташенька? Ты здесь?
Она стоит в прихожей с пакетом в руках, улыбается. Как ни в чем не бывало.
— Раиса Ивановна? — я смотрю на нее ошарашенно. — Что вы... Почему вы...
— А я пирогов напекла! — она поднимает пакет. — Знала, что ты сегодня дома, дай, думаю, порадую. А то с работы придешь уставшая, а тут — пирожки тепленькие.
— Кто вам сказал, что я дома? — мой голос звучит хрипло со сна.
— Леша вчера обмолвился, что у тебя выходной. Я и решила — чего человеку одному сидеть?
Она проходит на кухню, не дожидаясь приглашения, начинает разбирать пакет. Я стою столбом — в халате, растрепанная, злая.
— Раиса Ивановна, вы бы хоть предупредили, — я пытаюсь говорить вежливо, но язык не слушается.
— Да я звонила, ты трубку не берешь. Наверное, спала еще. Долго ты спишь, Наташа, — она качает головой. — В твои годы я уже три дела успевала сделать к этому времени.
Телефон. Точно. Я его на ночь отключила. Хотела выспаться. Хотела побыть одна.
— Вы не можете вот так просто приходить, — я прислоняюсь к косяку. — Без предупреждения. Это наша квартира.
— Я что, чужая? — она распаковывает пироги, расставляет тарелки. — Мать родная зашла к сыну, что такого? А ты вроде как дочка мне теперь. По закону.
Мне хочется сказать, что по закону она мне никто. Просто мать мужа. Но я молчу. Смотрю, как она хозяйничает в моей кухне. Открывает мои шкафчики. Трогает мои вещи.
— Я еще за Анечкой в сад собиралась сходить, — продолжает она, не замечая моего состояния. — Погулять. А то у вас все некогда. Работа да работа.
Что-то во мне щелкает. Громко. Как выключатель.
— Нет, — говорю я.
— Что — нет? — она оборачивается.
— Вы не пойдете за Аней. Вы вообще больше никуда не пойдете без нашего ведома. Это наш ребенок. Не ваш.
— Ну ты чего с утра завелась? — она смеется, но глаза холодные. — Я же помочь хочу.
— Мне не нужна ваша помощь, — каждое слово дается с трудом. — Не нужны ваши пироги. Не нужны ваши визиты без предупреждения. Не нужны ваши советы.
Она замирает с тарелкой в руках.
— Это Лешин дом тоже, между прочим, — наконец говорит она. — И Лешина дочь. Не только твоя. А я — Лешина мать.
— Именно, — я киваю. — Мать. Не жена. Не хозяйка. И точно не мать Ани.
Она ставит тарелку на стол. Медленно. Как в замедленной съемке.
— Значит, так, — голос у нее вдруг становится тихим, пробирающим до костей. — Ты вышла за моего сына, живешь в квартире, которую я им помогла купить, и теперь решаешь, кому можно видеть внучку, а кому нельзя?
Я опускаю глаза. Про квартиру — правда. Она дала первый взнос. Но это было семь лет назад, а она до сих пор напоминает.
— Я решаю, кто и когда приходит в мой дом без спроса, — говорю тихо. Потом поднимаю глаза: — Дайте мне ключи.
— Что?
— Ключи от нашей квартиры. Отдайте. Сейчас же.
Она смотрит на меня так, словно впервые видит.
— Лешенька знает, что ты устраиваешь мне такое? — вкрадчиво спрашивает она. — Что выгоняешь родную мать?
— Я никого не выгоняю. Просто хочу, чтобы вы звонили, прежде чем прийти. Как все нормальные люди.
— Нормальные люди, — она повторяет и кривится, как от зубной боли. — Нормальные люди уважают старших. Ценят заботу. А не ведут себя как...
Она не заканчивает. Но и не нужно. Я все вижу в ее глазах.
— Ключи, Раиса Ивановна.
Она поднимает подбородок, смотрит на меня сверху вниз, хотя я выше её на голову.
— Я поговорю с Лешей. Сама, — она поворачивается к вешалке.
— Нет, — я преграждаю ей путь. — Не вы. Мы поговорим с Лешей. Вместе. А сейчас — верните ключи.
Мы стоим друг напротив друга. Она — маленькая, сухая, с поджатыми губами. Я — растрепанная, в халате, но почему-то уверенная, что не отступлю. Не в этот раз.
Наконец она достает из сумки связку, отцепляет ключ и кладет его на тумбочку. Движения четкие, как у робота.
— Проследи, чтобы Леша мне позвонил, — говорит она ледяным тоном. — Я так этого не оставлю.
И уходит, не попрощавшись.
Я сползаю по стенке, сажусь на пол, обхватываю колени руками. Меня трясет.
Беру телефон. Включаю. Пять пропущенных от свекрови. И одно сообщение в чате:
«Лешенька, милый, мы с подругой решили взять Анечку на дачу в эти выходные. Там сейчас одуванчики, воздух чистый, речка. Внучка порадуется. А вы с Наташей отдохнете. Я думаю, ей не помешает передышка, а то она какая-то дерганная в последнее время».
Дерганная.
Я перечитываю сообщение три раза. Потом звоню мужу.
— Алло? — сонный голос.
— Она приходила, — говорю без предисловий. — Твоя мать. Просто вошла в квартиру. Своим ключом.
Молчание.
— Ты слышишь? — спрашиваю резче. — Она вошла, пока я спала. Хотела забрать Аню из сада.
— Наташ, я сейчас на совещании...
— Мне плевать, — говорю четко. — Она больше не получит Аню. Никогда. Пока не научится уважать наши границы.
— Ты... преувеличиваешь, — он вздыхает.
— Посмотри сообщение, которое она тебе прислала, — обрываю его. — Сейчас. По поводу дачи. И перезвони мне.
Отключаюсь. Смотрю на пироги, разложенные на столе. Собираю их обратно в пакет. Выбрасываю в мусорное ведро.
Телефон звонит через пять минут.
— Я поговорю с ней, — голос у Леши усталый. — Но ты тоже должна ее понять. Она же мать. И она одна совсем...
— Нет, Леш, — я смотрю в окно. — Это ты должен понять. Мы с тобой — семья. Ты, я, Аня. А твоя мать — это твоя мать. Не моя. Выбирай.
И в трубке повисает тяжелая тишина выбора.
Две недели тишины. Две недели без звонков, без внезапных визитов, без «А я тут мимо проходила». Сначала было странно. Потом — спокойно. А теперь почему-то тревожно.
Леша вернулся домой поздно вечером в тот день. Молча поужинал. Потом сказал: — Я говорил с мамой. Подтвердил, что у неё больше нет ключей от нашей квартиры. Сказал, что она не может так делать.
— И что она?
— Плакала. — Он потер переносицу. — Говорила, что ты настраиваешь меня против неё. Что она теряет сына.
— А ты?
— А я сказал, что она теряет внучку, если будет продолжать. И что я не выбираю между вами. Я выбираю правила для нашей семьи.
Я тогда чуть не разревелась. От неожиданности. От облегчения. Наконец-то. Наконец-то он сказал это ей, а не только мне.
Но теперь, спустя две недели, я чувствую укол совести. Как она там? Одна, в своей квартире с фотографиями сына на стенах. Ведь она действительно любит Аню. По-своему. Неправильно. Но любит.
— Мама, а почему бабушка не приходит? — спрашивает Аня за ужином. — Она на меня обиделась?
Леша смотрит на меня. Я вижу в его глазах немой вопрос.
— Нет, малыш, — я глажу дочь по голове. — Бабушка просто учится звонить перед тем, как прийти. Как взрослые люди.
— Она умеет звонить! — Аня хихикает. — У неё телефон есть, я видела!
— Тогда, может, позвоним ей сами? — спрашиваю, глядя на мужа. — Пригласим на выходные? На обед? По нашим правилам.
Леша улыбается — неуверенно, благодарно. Достает телефон: — Позвоню ей сейчас.
— Скажи, что я приготовлю ризотто, — добавляю, сама не веря, что говорю это. — Она вроде любит.
Суббота. Звонок в дверь — ровно в час дня, как договаривались. Открываю. На пороге — Раиса Ивановна. Волосы уложены, новое платье, в руках — пакет.
— Здравствуйте, — она произносит это слово так, словно пробует на вкус.
— Здравствуйте, — отвечаю. — Проходите.
Она неловко переминается на пороге: — Я тут пирогов... Ну, если можно.
— Можно, — киваю. — Но только на десерт, хорошо?
Она кивает. Молча проходит в кухню, ставит пакет на стол. Аня бросается к ней с криками: — Бабушка! А мы тебя ждали!
Они обнимаются, и я вижу, как Раиса Ивановна украдкой смахивает слезу.
В комнату входит Леша, целует мать в щеку: — Мам, как доехала? Ты какая-то бледная.
— Нормально, — она поджимает губы. — Просто давление. Возраст.
Повисает пауза. Та самая, в которой обычно рождаются новые ссоры. Я выдыхаю и говорю: — Раиса Ивановна, я хотела вас спросить... У Ани день рождения через месяц. Может, вместе продумаем, что ей подарить? Чтобы не дублировать.
Она смотрит на меня — испытующе, подозрительно. Потом медленно кивает: — Я как раз куклу присмотрела. С закрывающимися глазами.
— Отлично, — я улыбаюсь. — Тогда мы что-нибудь другое. И еще... если хотите, можете забрать её к себе на пару часов. В среду, например.
— Правда? — она оживляется.
— По вторникам я работаю допоздна, — киваю. — Леша тоже. Было бы удобно.
Она расправляет плечи, как будто сбрасывает тяжесть: — Я могу и в другие дни. Если нужно.
— Давайте обсудим, — говорю. — За обедом. Вместе.
Ну тут еще повезло со свекровью, не то что в этом рассказе:
Подпишитесь на канал, чтобы не пропустить новые истории!