Глава 2
Родители Анны - Владимир Кириллович и Антонина Петровна зятя не любили, терпели. Владимир не жаловал родственника особенно, причём задолго до того, как тот стал чиновником, как деньги потекли широкой бурной рекой, а уровень жизни неудержимо поменялся буквально на глазах.
- Есть в этом перце какой-то изъян, спинным мозгом чувствую есть, - частенько говорил Владимир.
- Не выдумывай, отец, нормальный парень! - пренебрежительно отмахивалась Антонина. - Чего ты на него взъелся?!
- Говорю тебе, Тоня, гнилью от него тянет. Не чувствуешь что ли?! - настаивал Владимир, демонстративно зажимая пальцами нос.
- Знаешь, Вова, не наше это дело. Аньке нравится, пусть живут. Оставь свои умозаключения при себе. Ишь, тоже, умник выискался!
- Пусть. Пусть живут, - милостиво согласился Владимир. - Но не будет она с ним счастлива. Семьи не будет. Увидишь, не будет.
Вячеслав Холод, между тем, стремительно и уверенно шёл в гору семимильными шагами. Так стремительно и так уверенно , что оставалось лишь удивляться откуда что берётся. Как так получается?!
Чем больше появлялось денег, тем меньше в ячейке Холод оставалось от самого понятия "семья", как бы парадоксально это ни звучало. Отношения между супругами становились всё более формальными. Жена совершенно перестала интересовать взлетевшего в небеса господина Холода.
Сомнительная, таинственная, явно нечистая деятельность зятя, заставляла Владимира Кирилловича смачно плеваться, презрительно кривить, поджимать губы.
- Я, мать, понять не могу, - рассуждал он, бывало, обращаясь к Антонине. - Ну занимаешься ты налогами по Твери и Тверской области - замечательно! Прекрасно просто! Дело-то хорошее. Но денег-то столько откуда?! И как это они ухитряются?! И ведь вправе себя считают... Вот что самое ужасное. Морды наели... Гребут лопатой! Тьфу! Противно! А я говорил! Говорил или нет?! Гнилой наш Славка, насквозь гнилой. Вор он и есть вор.
Антонина молчала, но с мужем в душе соглашалась. "Сколько верёвочке ни виться, конец всё равно будет", - думала она с неприязнью. Главной причиной её неприязни было то, во что рядом с Холодом неудержимо и безвозвратно превращалась единственная дочь. Деньги испортили Анну молниеносно, вытащив наружу то, что дремало, спало и никак о себе до поры не заявляло. От новых манер Анны, от барских замашек, от трепетной любви к дорогим веселящим напиткам, Антонину коробило. Процесс деградации шёл с каждым днем бодрее и остановить это было решительно невозможно, поскольку Анна проблем не признавала категорически.
- Оставь свои домыслы, мама! Будь добра! Тебе что, нечем заняться?! - досадливо морщилась небожительница при каждой попытке матери поговорить, достучаться, уберечь.
- Аня, ты доиграешься... - пыталась припугнуть Тоня. - Посмотри, посмотри внимательно, уже и на лице все написано. Сколько бы по салонам ни бегала, а толку чуть.
- Отвяжись, без тебя тошно! - грубо отталкивала её Анна. - Пойми уже! Жить буду так, как хочу! А ты не завидуй! Моя жизнь! Только моя! Заруби это себе на носу!
- Аня, Аня... - печально качала головой Антонина.
В конце концов, родительница выдохлась, покорно отступила в тень, оставила любые попытки что-либо изменить.
"Пусть идёт как идёт. Нет у меня ни сил, ни желания", - рассудила она однажды и перестала вмешиваться. Совсем.
Подарки, приобретённые на деньги зятя, "подачки" - как обозначил Владимир Кириллович, родители упорно не принимали, дистанцировались. И если Антонина Петровна помогала с детьми по мере сил, то Владимир норовил улизнуть под любым благовидным предлогом, лишь бы не пересекаться с Великим и Ужасным Вячеславом Холодом. Смотреть в его сытое, лоснящееся, довольное жизнью лицо, Владимиру претило до спазмов в желудке. Чем дальше, тем сложнее было Анне заманить отца в неуютные хоромы на Улафа Пальмы.
Небольшая квартирка в родных Мытищах, скромная дача, а главное - покой. Ничего больше принципиальному бунтарю Владимиру Кирилловичу не требовалось.
"Никогда богато не жили, не стоит и начинать."
Анна же, этого не понимала категорически, не верила, пыталась задобрить родителей, или скорее поразить, сразить наповал, покупая дорогое белье, рубашки, платья для матери, выдержанный французский коньяк для отца. Оба неизменно, не задумываясь, отвергали всё.
- Сложная вы для меня публика. Слож-на-я-я-я-! - жуя губами, выплёвывал отец и брезгливо отодвигал от себя пакеты, ни разу не заглянув внутрь.
- Но папочка, - суетливо бормотала Анна. - Ты хоть посмотри, качество-то какое! Да ты попробуй, потом спасибо скажешь!
- Нет! - рычал неблагодарный. - Сказано уже! Миллион раз сказано!
Внимания отца Анне не хватало всю жизнь и теперь, когда, как ей думалось, он должен был бы... Она могла бы... Ничего не изменилось.
- Папа, взгляни! Умоляю! Такого качества ты сроду не видел, - скулила Анна.
- В гробу я видал это качество! - упорствовал Владимир и взгляд его становился злым и колючим. - Велено тебе, Анна, не покупай мне ничего! Сдавай назад! Коли ездить нравится, а слов не понимаешь! Бездельница!
- И мне, Аня, не бери ничего, - вторила Антонина Петровна. - Сколько ещё раз просить? Не надо нам всего этого! Не надо!
Анна громко, театрально фыркала, вздыхала, закатывала глаза и обижалась, но всякий раз послушно сдавала дары обратно. Так продолжалось из недели в неделю, из года в год.
"Будто игра какая-то идиотская", - думал Лисецкий, наблюдая десятки раз хорошо отрепетированный, набивший оскомину спектакль.
Первое время ему казалось, что Анна просто не желает слышать, норовит угодить, побаловать несговорчивых, скромных стариков, но позже он понял, что в сущности ей всё равно. Анна покупала родителям вещи не потому, что хотела порадовать их, но потому, что тем самым тешила себя самоё. Дескать, могу и делаю! И никто мне не указ!
Денег в семье имелось столько, что потратить их было задачей невыполнимой. Так почему бы не убить несколько часов, выбирая заведомо ненужные вещи неблагодарным, отсталым родителям? Надо же заниматься хоть чем-то! И плевать, что им не надо! Надо мне, Анне!
А кроме того, оформляя возврат, можно будет пожаловаться продавцам, слезливо посетовать на то, как сложно угодить капризным папеньке с маменькой. Бьюсь, мол, как рыба об лёд, отдачи никакой.
- Не расстраивайтесь вы так, Анна Владимировна! Не желаете бокал Prosecco для настроения? - традиционно звучало в ответ.
И Анна благосклонно кивала, чувствуя как на душе становится легче.
- Можешь себе представить, - делился вечером Лисецкий. - Никто друг друга не слушает, никому ни до кого дела нет.
- Богатые тоже плачут и очень горько, - философски заметила Ульяна, с интересом внимая очередным рассказам отца.
- И всё-таки странно это.. Очень странно. В голове не укладывается, - не могла поверить Лера.
- Судя по тому, что рассказывают водилы из других квартир, в доме нет нормальных семей. Отношений человеческих нет, - добавил Костя.
Отрадой, глотком свежего воздуха, для Константина стала Моня. Собака быстро привязалась к нему, ждала по утрам у двери, радовалась приходу, а на прогулке всё время оглядывалась, смотрела не отстаёт ли, держит ли её в поле зрения.
Моню приобрёл Вячеслав, в тщетной надежде привить сыновьям чувство ответственности. Но ожидания не оправдались. Однако всякий раз, обнаружив что с Моней гуляет водитель, Холод орал громовым голосом, грозил "разобраться".
- Если ещё раз увижу... Мало не покажется! Чтобы никогда больше!!! Я кому, вашу мать, собаку купил?!
Те несколько часов, что Холод проводил в Московской квартире, все члены его так называемой семьи, ходили на цыпочках, боялись не то, что поднять глаза, но даже дышать. У главы имелась собственная роль, которую он отыгрывал на все сто.
Но стоило Вячеславу уехать, все расслаблялись, а Моня снова переходила Константину. Собака была доброй, ласковой, гулять выходила с явным удовольствием и Косте доверяла безгранично.
- Раскормили, не занимаются с ней... - сетовал Лисецкий, показывая Лере фотографию очаровательной подопечной, с явно лишним весом. - Единственное солнце в этой семье. С ней бегать нужно, тренировать... А у меня времени всего-то пятнадцать минут...
Сыновья Холод тянулись к отцу, почитали его, боялись и слушались, а мать, не таясь, избегали, чтобы не сказать стеснялись. Женщина, которую дети видят навеселе ежедневно, искренне увлеченная лишь собой и своими желаниями, тёплых чувств у подростков вызывать не может. Старшие откровенно хамили, выражений не выбирая, частенько позволяя себе такой грубый, отборный мат, что краснела даже Моня.
"Ничего удивительного, - думал Костя. - Перед глазами яркий пример отца".
Вячеслав не ставил жену ни во что и ничуть не смущался это показывать, даже как будто нарочно демонстрировал. На тот момент, когда Лисецкий приступил к работе, то был безнадежно больной, дурно пахнущий союз двух совершенно ненужных друг другу людей. Скандалы здесь держали за норму и это при том, что Холод наезжал домой короткими набегами раз в неделю, на пару-тройку часов, дабы забрать Моню и сыновей и увезти их на выходные на дачу, где место для женщин не предусмотрел.
Дочь он не брал никогда, её будто не существовало вовсе. Ну живёт какая-то девочка, некрасивая, неинтересная, абсолютно чужая, никакая. Да и чёрт с ней, пусть живёт. Мне-то что?
Младшая и единственная дочь Даша совершенно очевидно страдала от нелюбви всех членов своей большой, разобщённой семьи. Но другой у неё не случилось и бедняжка всеми силами тянулась к равнодушной матери, которой не было до неё никакого дела. Если кто-то и беспокоился о Даше, то только бабушка Тоня. Но будучи женщиной пожилой, начисто лишённой жизненного огня, она не способна была дать ребёнку то, в чём тот остро нуждался. Сыта? Одета? И ладно. То оказалась самая несчастливая семья, которую когда-либо приходилось видеть Косте.
Даша, сама того не понимая, вызывала глубокое сочувствие, ей трудно было не сопереживать и поэтому Костя стремился подарить ей хотя бы толику простого человеческого тепла, невзирая на то, что характер у наследницы Холод оставлял желать лучшего. Девочка злилась на всех и вся, иной раз закатывала истерики, дерзила, отказывалась пристёгиваться. Но Лисецкий нашёл к ней подход и однажды Даша спросила:
- Костя, будете моим папой?
Не прошло и трёх недель, как Анна доверила новому водителю возить дочь без сопровождения, один на один. Костя всегда говорил с Дашей, внимательно слушал, а она поражала его своим отнюдь не детским взглядом на жизнь. В теле шестилетней, неухоженной, всеми заброшенной девочки с грязными волосами, жила уставшая, разочарованная женщина средних лет.
Как стало известно некоторое время спустя, к Даше неоднократно пытались приставить няню, однако из этого ничего не вышло. Ни опытные дамы с педагогическим образованием, ни молодые девчонки без всякого опыта, с Дашей не справлялись. Девочка устраивала такой кардебалет, что няни сбегали одна за другой.
Возможно для того, чтобы привлечь внимание бездушной матери, Дарья затевала для нянь настоящие представления с катанием по полу, воплями и истериками. Стоило к ней обратиться, как девочка затыкала уши и принимались громко орать на одной ноте.
- А-а-а-а-а-а-а!
Так могло продолжаться часами. Одну из несостоявшихся нянь, Даша укусила за щиколотку, когда та попыталась поднять её с пола и сопроводить в ванну. Укус оказался столь злобным, что пришлось накладывать швы. Другой особе Даша едва не выцарапала глаза только за то, что та позволила себе взять в руки щётку и сделала попытку причесать подопечную. Таким образом, ни одна попытка обзавестись помощницей для Дарьи, успехом не увенчалась, долее двух дней соискательницы не задерживались.
- Это такая дикость! - говорил Костя жене. - Я и представить не мог, что такое бывает! Ты только подумай, я чужой человек, вся моя "биография" от начала и до конца липовая, а Анна легко доверяет мне дочь! Маленькую, шестилетнюю девочку!
-Да уж... - протянула Лера, представив на миг, что вот так же отпускает Ульяну, и понимая, что это совершенно исключено. - Ненормально...
- Дашка злая, как оса. А всё потому, что никому не нужна, - пояснил Лисецкий задумчиво.
Первая же самостоятельная поездка в детский сад ввела его в ступор. Дашей, как выяснилось, откровенно пренебрегали воспитательницы, не скрывая воротили носы. И ничего удивительного, ведь девочку, за пребывание которой платили ни много, ни мало семьдесят пять тысяч в месяц, элементарно не мыли, и пахло от неё не жасмином, не розами и не детским мылом, а застарелой мочой и немытым телом, каким бы нереальным это ни казалось.
Объяснялось это тем, что Даша наотрез отказывалась принимать ванну, а заставить её силой не мог никто. Ни мать, ни бабушка не справились бы физически, а отец всю неделю отсутствовал, да и не стал бы возиться.
Обнаружив сей прискорбный факт, Костя содрогнулся от жалости и отвращения, едва осознав, что ему не почудилось.
"Т... ю мать... Как такое вообще возможно?!" - подумал он в ужасе.
Почему несмышлёного ребёнка предоставили самому себе, на тот момент стало понятно, но от того сей факт поражал не меньше.
"Скажи кому, не поверят", - подумал Костя.
- Это тоже форма протеста, - догадалась Лера. - Даша подсознательно делает всё, чтобы обратить на себя внимание Королевы. Пусть даже отвратительной вонью. Но беда в том, что без толку...
Время от времени Анна присоединилась и провожала дочь, но не потому, что хотела сделать ребёнку приятное, а потому, что с утра записалась на массаж или ещё куда-то.
В первый же раз возникла неловкая ситуация.
- Константин , в шкафчике у Даши, свежее белье, одежда. Вы её переоденьте пожалуйста, а ношенное возьмите в стрирку, - развалившись на заднем сиденье, томно распорядилась Анна, глаза которой были полуприкрыты, а изо рта, да и изо всех пор, отчётливо тянуло перегаром.
- Простите? - повернулся Лисецкий, понадеявшись, что ослышался.
Будучи отцом двоих дочерей, он никогда бы не позволил переодевать их постороннему мужчине. Сама мысль об этом показалась до смешного нелепой.
Анна, однако, ничего особенного в своих указаниях не видела. Кроме того, женщину явно мучило тяжёлое похмелье и именно это, а не что-то другое всецело занимало её мысли. Королеве не терпелось выпить, всё другое значения не имело.
"Кошмар какой-то..." - обречённо подумал Костя, беря Дашу за руку и провожая в группу.
Согласно представлениям Анны не было ничего страшного ни в том, чтобы переодеть немытого ребёнка в чистое белье, ни в том, чтобы сделал это малознакомый дядька, намерения которого, могли бы быть, если подумать, какими угодно.
Уже на третий раз Костя понял, что несмотря на его хорошее отношение к заброшенной злючке-Даше, возиться с колготками, трусиками и маечками, он не готов. Не готов и не будет. Это уже, знаете ли, слишком!
- Вы не могли бы помочь? - обратился он к нянечке. - Мне как-то неловко...
Нянечка помогла, но Костя ясно видел, что без желания, без тепла, без сочувствия, но с отвращением.
- Анна Владимировна, - твёрдо сказал он, вернувшись за руль. - Я больше не стану переодевать Дашу. Никогда.
- Что вы сказали?! - недоумённо переспросила Анна.
- Будьте добры решить этот вопрос без моего участия. - добавил Лисецкий, не посчитав нужным повторять сказанное.
- Как это выдержать?! - произнесла Анна трагическим голосом.
Фразу эту, как вскоре заметил Лисецкий, она повторяла по несколько раз за день.
Что именно предстояло "выдержать" оставалось загадкой.
Надежда Ровицкая