Эпиграф:
Один там только и есть порядочный человек: прокурор; да и тот, если сказать правду, свинья.
Н. В. Гоголь
«Мертвые души»
Глава 1
Жизненные обстоятельства снова вынудили невезучего Константина Лисецкого искать работу изначально для него неприемлемую просто потому, что способен он был на куда большее. Большее, однако, год за годом упорно ускользало, как если бы кто-то сглазил.
- Не переживай ты так! - успокаивала Лера. - Мы же оба прекрасно понимаем - это временно. Вот увидишь, очень скоро подвернётся что-нибудь стоящее. Ну что сделаешь, если жизнь такая непредсказуемая... Рано или поздно, но чёрная полоса закончится.
- Да я понимаю... - Костя тяжело вздохнул. - Просто... Если бы знала, что у меня внутри... Как я устал. Такая иной раз тоска накатывает. А главное, если бы не хотел ничего, так ведь нет. Я ещё вполне способен... В голове не укладывается...
- Я знаю, милый, знаю, - Лера нежно погладила его по плечу. - Я всё знаю и очень тебе сочувствую. Спасибо тебе... Без тебя мы не справимся. Ты не представляешь, как я признательна тебе за то, что ты готов ради нас быть кем угодно. Это же всё равно что Ульяна пойдёт на вокзал разгружать товарные вагоны! Такая же нелепость!
Лера была права, но терпимость проявляла не всегда. Случалось, что после того как Костя вновь оказывался не у дел, по причинам объективным, от него не зависящим, на неё накатывало и она принималась методично и зло пилить мужа, жестоко кусать его, произносить одно за другим обидные, незаслуженные слова.
Костя страдал тщеславием, его мучила, неустанно терзала гордыня, а потому то, что другой бы воспринял относительно легко, становилось для него настоящей проблемой. Потеря статуса, невозможность ходить гоголем, распускать хвост и чувствовать себя нужным, востребованным, на своём месте, стали для Константина Лисецкого тяжким, подчас невыносимым испытанием.
Состряпав очередное резюме, согласно которому, он отработал семейным водителем без малого семь лет, Лисецкий начал откликаться на соответствующие вакансии, кои посыпались на него, словно из рога изобилия. Зарплату соискателям предлагали не так, чтобы щедрую, однако неплохую, концы с концами вполне сходились. Вакансий оказалось много, очень много. На этой работе люди не задерживались, а почему? Это Лисецкому предстояло выяснить на собственном опыте. Мужчина привычно сжал зубы и твёрдо настроился потерпеть ещё какое-то, неопределённое время. Потерпеть потому, что идти обслугой, не один десяток лет занимая руководящий пост, ему претило. На душе было муторно, но интересы семьи, тем не менее, оказались для Кости важнее. В этот раз ему предстояло с головой окунуться в мир, о котором он имел представление смутное, поверхностное, основанное на слухах и обрывочных сплетнях.
Как ни странно, но служба безопасности, в чьи обязанности входила тщательная проверка персонала, Константина легко пропустила, предложенную им легенду с аппетитом слопала, ни на миг в её подлинности не усомнившись. Это уже потом, через неделю-другую, Костя понял, как ему "повезло" с семьёй, что отплясывала на языках у всех водителей непростого дома. Помощники бежали от Анны Холод сломя голову, не выдерживая и месяца. Лисецкому довелось стать одиннадцатым водителем за последние полгода. Калейдоскоп лиц самых разных, профессиональных и не очень, неустанно крутился, благодаря самопровозглашенной королеве Анне. Не успев привыкнуть не то, что к человеку, но к новому имени, члены семьи вынуждены были запоминать следующее.
Будучи человеком весьма далёким от любого рода обслуги, Лисецкий не уставал поражаться. И если до того, как он познакомился с Анной и другими водителями из дома для небожителей, у него ещё имелись какие то иллюзии насчёт мироустройства вообще и чиновничества в частности, то очень быстро не осталось ничего, кроме бездонного недоумения. Перед ним приоткрылся совершенно особый, замкнутый мир в мире, где слуги народа жили так, как не может себе даже представить простой обыватель. Люди, пользы от которых, не было никакой, жили не просто широко, нет. То был принципиально иной уровень, пласт, срез абсолютно незнакомого доселе общества чиновников, жадность и беспринцыпность которых высмеивали классики ещё двести лет назад. Суть, с тех пор ничуть не изменилась, разве что размах возрос в разы.
Времена, когда Константин Лисецкий имел дело с людьми не просто богатыми, но богатыми баснословно, давно миновали. Так, или иначе, всё, что он видел до сих пор, ни шло ни в какое сравнение с тем, что увидел теперь.
Водители, с которыми познакомился Костя и для которых в доме на первом этаже имелась специальная, прекрасно обставленная комната отдыха, чехвостили своих "хозяев" и так, и эдак на разные лады, в выражениях не стесняясь. Классовая ненависть горела здесь вечным, неукротимым огнём днем и ночью, а природа её становилась понятна всякому, кому довелось попасть за забор, что окружал дом, и хранил покой тех, кто оказался в нужное время в нужном месте.
Людей среди жильцов не наблюдалось, лишь двуногие подобия с надменными лицами, давно утратившие само понятие о человеческом. Существа, поверившие в собственную исключительность, всех прочих живущих если и замечали самым краем глаза, то не снисходили никогда, ибо ниже достоинства. Грязь, чернь, простота, твари дрожащие.
Константин потрясенно молчал, больше слушал, неизменно изумляясь и мотая на ус. Истории, передаваемые из уст в уста, окончательно подорвали его веру в то, что когда-нибудь, пусть в отдаленном будущем, в родной стране что-то изменится. Не изменится никогда, пока существует государство и чиновники в том виде, в котором есть. То был опыт несомненно новый, познавательный и отнюдь не бесполезный, поскольку нигде более столкнуться с властьимущими с точки зрения быта, возможным не представлялось, а посмотреть на это стоило. Посмотреть и сделать выводы, дабы никогда уж более не обольщаться, не питать, так сказать, вредных иллюзий. Раскол между тем как живут обычные люди и те, кто у большого корыта, столь невообразимо огромен, что представить его не просто, у многих и вовсе не хватит воображения.
В те времена, когда в Москве горели, призывно искрились огни казино, подобного рода дельцы от закона проплывали перед глазами Лисецкого еженощно. Но ни единого раза он не задумался о том, а как же живут эти люди, чьи кошельки не имеют дна? Какие у них семьи? Как устроен быт?
И если когда-то он был с ними накоротке и интересовал его лишь результат разгульных ночей, во время которых на игорные столы летели без счета хрустящие купюры, то теперь ему довелось увидеть изнанку, оказаться одним из тех, чьё имя не всегда запоминают с первого раза.
Самолюбие Лисецкого страдало так, что иной раз становилось трудно дышать. Ситуация усугублялась тем, что Константину перевалило за пятьдесят. В этом возрасте положено пожинать плоды, а не круто менять свою жизнь в худшую сторону. То было непомерно затянувшееся, тяжкое время нереализованности.
Возвращался Константин поздно, не раньше десяти вечера, а уходил, когда стрелки показывали шесть тридцать утра.
Жена Лера и младшая дочь Ульяна, что ни вечер ожидали срыва, каждая по-своему понимая, что невозможно долго работать там, где все не твоё, где воротит с души.
- Мам, ты как думаешь, наш папа сколько продержится? - спросила однажды Ульяна.
- Не знаю, доча. Правда, не знаю, - честно ответила Лера, прекрасно понимая, как непросто приходится мужу.
О том, что представляет собой Анна Холод, Костя подробно рассказывал, жадно, почти не жуя, поглощая заботливо приготовленный Лерой ужин. Нормально поесть в течение дня удавалось крайне редко, если вообще удавалось. Складывалось впечатление, словно Анна сознательно делала жизнь помощников невыносимой и не потому, что имела определённую цель. Отнюдь. Всё объяснялось тем, что ей просто нравилась власть. Уверенность в том, что может, имеет право. Ощущения от того, что легко позволить себе по пять раз на дню поменять решения, отправлять туда, не знаю куда, а затем требовать вернуться с полдороги, были непередаваемы. Анна наслаждались, откровенно упивалась собой, давая водителям абсурдные или же откровенно нелепые поручения, настаивая на том, чтобы они обернулась за полчаса там, где не управишься и за два.
"Королева Анна" - прозвала её Лера. Эта женщина выжимала Костю до капли, словно вампир, безжалостно, абсолютно бездумно, согласно своим примитивным потребностям создания пустого, жалкого, бесконечно ничтожного, но мнящего себя центром вселенной и алчущего повелевать.
- Будь она барыней лет двести назад, наверное запарывала бы холопов до смерти не хуже Салтычихи, - выразил предположение Костя, после очередной королевской выходки.
Речь изначально шла о пятидневной рабочей неделе. Оговаривалось, что иногда будет занят вечер субботы, за отдельную, разумеется, плату. Возить, как озвучивалось, предстояло троих детей и бабушку. Так, во всяком случае, обещал посредник, обнаруживший в сети резюме Лисецкого и вцепившийся в него мёртвой хваткой. Не вполне понимая, отчего вдруг его хотят так страстно, Константин, остро нуждавшийся в работе, охотно согласился приступить к новым обязанностям уже на другой день после звонка.
Быстро выяснилось, что всё не вполне так, как ожидалось. Помимо детей, имелась жизнерадостная корги Моня, которую необходимо было выгуливать дважды в день, бабушка почти не выезжала, зато вдруг как чёртик из табакерки возникла Анна Холод, собственной персоной. Фигура гротескная и сложная, упомянуть о которой напрочь "забыли". Жена хозяина - женщина глубоко несчастная, азартно пьющая с самого утра, как следствие, необязательная и с большим количеством разноцветных лихих тараканов, что толпились в её голове несметными полчищами.
Несмотря на пятерых детей, Анна не знала чем себя занять, как убить бесконечное, тягучее время, а потому каждый свой день она посвящала питию игристого и нескончаемым, ненужным, бессмысленным покупкам. Квартира постепенно превращалась в склад, была в прямом смысле завалена пакетами большими и маленькими, многие из которых стояли невостребованными неделя за неделей, месяц за месяцем. Однако число упаковок росло с каждым днём и невольно наводило на мысли если не о тяжёлой патологии, то о чём-то явно не здоровом точно. В роскошной квартире отчётливо пахло одиночеством и несчастьем, сей запах описать невозможно, равно как невозможно перепутать ни с одним другим.
Что касается отпрысков Холод, то их интересы Анну ни мало не волновали. Важно было лишь создать видимость заботы, сделать вид, изобразить, уверенно пустить пыль, а между тем, распихать, растолкать детей по секциям и кружкам, загрузить их так, чтобы носы поднять не находилось времени, чтобы не появилось возможность по сторонам оглянуться, перевести дух. А нравиться, или нет, хочется, или не хочется, это для Анны значения не имело.
Дети при деле? Отлично! Разве это не показатель того, что она, Анна, хорошая мать? Мать года, да нет, чего уж там! - десятилетия!
Чем ближе узнавал Константин Анну, чем дольше наблюдал более чем странный уклад семьи Холод, тем очевиднее для него становилась звенящая пустота, царившая внутри богатого дома. Бессмысленность самого существования этой так называемой семьи, поражала воображение. Ни толики любви, ни тончайшего намёка на тепло. И если первые недели Анна ещё держала лицо, старательно лицедействовала, пытаясь что-то из себя изобразить, то позже расслабилась и совершенно перестала Константина стесняться. Он превратился в привычный атрибут, вроде комода, тумбочки или кухонного гарнитура. Грубая Мытищинская девка всё чаще являла перед ним уродливое нутро, неумело спрятанное под маской "московской элиты".
Надежда Ровицкая