В канун чернотропа потянуло Калину на заимку под Ангой, так поманило – спасу нет. И то сказать, будто украл ненароком погожие деньки. Хвост бабьего лета разогнал табуны туч, словно гость с порога, вдруг вернулось тепло. Давненько не был хозяин в лесной избушке. Виданное ли дело для охотника? Однако не отпускали причины веские. И как же радовался он встрече с заветным местом! Переступив порог, согрел взглядом жилище, рукой провёл по бревенчатой стене, подоткнул мох в углу. Половицы скрипнули под ногами, разделяя радость хозяина. Не изменяя привычке, двинулся с обходом вокруг жилища. Каким живительным казался здешний дух!
Лабаз кто-то изрядно опустошил, но это не огорчило Калину. От дыма до дыма сотни вёрст, и его не раз выручали чужие припасы. Как водится, взятое возвращалось. Спускаясь к ключу за водой, наткнулся на хитрый самолов, неумело настороженный на барсучьей тропе. Охотник нахмурился. С прошлого года повадился кто-то хозяйничать на участке – бестолково, по-воровски нахально, с несвойственной для местных алчностью.
— Киииии... - разнеслось над лесом.
Протяжный клич растекался в вышине грустным откровением и оседал в сердце непонятной тревогой. Плавно, круг за кругом, распластав крылья крестом, хищник рисовал в небе знаки, словно ворожил чужую судьбу. Поддавшись наваждению, Калина не сводил глаз с ритуального танца парящей птицы. Жадно закурил.
Тьфу ты, чёртов вещун! С ним всегда возвращаются сокровенные думки: о смысле жизни, полной ухабов, о неразберихе вокруг, о Боге, забывшем людей. Зацепки памяти снова и снова ворошили предельные мысли. Раньше-то недосуг, отмахивался от них – заботы цеплялись одна за другую, жил без оглядки, торопился всюду успеть. Вспомнилась последняя рыбалка с сыном: какой ярый жор был тогда у линей, вечерний разговор у костра и замыслы, которым не суждено сбыться. Оборвался их род нежданно-негаданно. О-бор-вал-ся… Привычно вступило в ногу, всё чаще ныл повреждённый сустав. Годы не тяготили, и всё ж, верь, не верь, не тот уже Калина, что прежде. Как не станет здоровья, что толку в навыке рук, да таёжном мастерстве? Кому они? Эх, худая пора подкралась.
Разум противился принимать действительность. Соотношение добра и зла кто измерял? Только сейчас расклад стал более заметным. Перестройка - шальная девка - лихо пробежала по судьбам людским: искромсала, перекроила на новый лад, наследила в истории и географии великой страны. Если б только на земле! В головах людских обозначились новые границы. Пришло злосчастье, откуда не ждали. Братья отреклись от родства. Продырявилась память, озлобилась, и совесть стала лишней. Вчерашние соотечественники чужими оказались в бывших республиках. Потянулся народ в поисках лучшей доли кто куда. От безысходности или с отчаянья, может, по наитию, дремавшему в генах, нашлись смельчаки, осевшие на просторах родниковых, кто с надеждой, кто с иным умыслом. Вольнолюбивая Сибирь… Строгая, но хлебосольная, землёй щедрая, распахнула объятия – места всем хватит. Так устроен русский человек – душа широкая любовью переполнена да жалостью. Оттого помогаем и прощаем даже тех, кого щадить нельзя. Сила в том или слабость – бог весть.
Совпало ли, но с переселенцами изменился и сам посёлок. Рассохлась, скрипела жизнь в земном углу, коим нет числа. Её бы как телегу – в спокойную воду до времени, а она всё тащилась, дребезжала… С трудностями, противлением втягивались в несхожую с прежней жизнь, тянули и её – и всё в гору, в гору. По высокой воле объявилась новая свобода – живи как знаешь, иди куда хочешь. Кто и пьянел в азарте. Отрезвляло старое бремя – неопределённость да петля поборов на измученной людской шее. Неприкаянно маялись этой свободою, не зная куда деть. Вроде воля вольная каждому, а по-своему не выходило. Куда не поверни - всюду должен.Пели песни о Родине с неизбывной тоской, как и сто лет назад, и двести. Смятенье поселилось в людском гнездовье. Но не зря ковался сибирский характер, наперекор препятствиям, выдержкой об руку с трудолюбием.
Вместо полуразрушенного леспромхоза появились мелкие кооперативы и частные компании. Оживали пустеющие избы. Даже случился небольшой демографический взрыв. Лица детей растопили сердца стариков. Снова заглянула надежда – авось наладится жизнь-то, иначе в чём её смысл. Только старожилы в толк не могли взять – радоваться иль нет таким переменам? Казалось бы, к лучшему новые приметы века. С одной стороны, открылись новые возможности, всем миром легче одолеть каверзы перемен, а с другой…
Издавна жил таёжный народ охотой и рыбным промыслом, брали от щедрот природы с умом и без жадности. В тайге с родовыми угодьями можно жить, если пришёл с богоугодными помыслами, подчиняясь внутренним законам, продиктованным осознанной необходимостью. Так пребывали деды и прадеды. Перелом во власти и времени нарушил былые традиции, сломал порядок проживания. Появились залётные люди с нарезными стволами, техникой и собственным кодексом бесчестия. В погоне за наживой до срока вытаптывали ягодники, долбили кедр, начисто «выкашивали» всё живое. Дикая красота оказалась беззащитной перед экипированными с шиком дельцами. Расплодились приёмщики, скупающие незрелый урожай. Шастали лихие добытчики по тайге, с их приходом скудели лесные богатства, стали пропадать и сами хозяева семейных угодий. Изменились селяне, грубели нравы. Куда делась доверчивость, с которой открывали пришлым грибные да ягодные места? Будто и не было другой жизни, где наперёд всего присутствовала разумность в делах.
Что ты делаешь с нами, подлое время?
За три дня отвёл душу Калина, утолил азарт тихой охотой да рыбалкой в затоне. Возвращался умиротворённый, с трофеями и чистым настроением. Перед длиннющей лужей коротко вспомнил Бога, хотел пролететь на скорости, вдавил по газам и… завяз в мыльной глине, аккурат в середине коварного места. Пришлось ладить домкрат, срубать мелкие деревья с обочины. Когда подсовывал под колёса бузки, оступился и, падая, зацепил железяку. Глухо чвакнуло. Очутился Калина в холодной жиже, нога застряла под машиной – не выдернуть. Боль закусила клещами, горсть «мушек» сыпанула в глаза. Как он старался высвободиться! Сгоряча спешил невпопад. С отчаянным упорством раз за разом изворачивался ужом, один на один боролся с неудачей, как мог. Только очередная попытка заканчивалась тем же, что и прежняя. Ловушка месива пузырилась, выбрасывала корочки льдинок и не отпускала, крепче затягивая в жадное чрево.
Время сжалось. Запалился бедолага, притих, собираясь с силами. Не из тех он был, кто легко сдаётся, вот и искал, бередил мысли – должен быть выход. Всплыла давняя зарубка памяти – капкан с волчьей лапой. Для зверей свобода сильнее боли и страха, а для человека? Может настал час прозрения - мелькнула дерзкая мысль. Горько усмехнулся - последнее дело уподобляться волку, пока есть хоть маленький шанс выжить человеком. Невдалеке, приближаясь, послышался рёв мотоцикла. Чихающий, натужный гул разрывал безмолвное пространство, но сейчас казался, ни чем иным, как музыкой чуда. Калина пробовал на слух угадать - кого так вовремя послал Бог в помощь, когда рядом затормозил видавший виды мотоциклишко с самодельной коляской.
Рябой мужик, сухопарый и сутулый, как ржавый гвоздь, затоптался у края лужи. Оценив ситуацию, присвистнул:
— Во засада!
Примерился, скинул короткие чуни и пошлёпал на выручку, тараторя на ходу слова сочувствия, советы и прибаутки. Калина заскрипел зубами - судороги сковали ноги, пошарил в грязи, отыскивая топор.
— Руби лесину, подсовывай сюда.
Двое – не один. Сообща пересилили беду. Отдышавшись, Калина назвался, протянул крепкую ладонь:
— Спасибо, выручил! Только не признаю – чей будешь? Вроде не встречал тебя в наших краях.
— Да, Никита. Сосюра . С приезжых я, с прошлого году жыву за пекарнёй, - прищурился и то ли в шутку, то ли всерьёз:
— Спасиба - цэ багато, ёго в карман нэ покладэшь.
Цепкий взгляд смерил неопределённого возраста выручальщика. В суетливых движениях, глазах – скрытая тревога, будто боялся или спешил куда человек. Мутный какой-то - мелькнуло у Калины, но виду не подал.
— Никишка, значить, – сказал, как печать поставил, - знамо дело, сочтёмся. А покуда, на-ка, возьми.- Протянул увесистый мешок и завязанное по верху ведро.
— Земля круглая, свидимся.
***********
Откурлыкали стаи птиц. Сиротливо высились стога. Над голым берегом всё ленивее занимались студёные зори, уступая место невнятной и тягучей поре межсезонья. Небо дышало влажным холодом. Опустели улицы, даже собак не слышно. Ветер, грязь и нудь ожидания. Притаилась по углам, старыми ходиками тикала скука.
В такой день передых бы устроить, а Калине дома не сидится, поспешил обещанное исполнить. Зашёл к недавнему знакомцу и ахнул. Всякое доводилось видеть, но такой бедлам не припомнить. Сосюры жили в тесном домишке. Стены в копоти, духота, вонь, кругом баулы, коробки, разбросанная одежда. Двое ребят бросили игру, затихли, с любопытством разглядывая гостя. Из-за перегородки вышла жена Никиты с близнецами.
— Доброго здоровьичка всем! Принимайте гостинцы.
Что тут началось: визг, охи, ахи. Пара шёлковых баргузинов вызвала восхищение. Эх, хороши соболя! Мех обладает загадочным свойством преображать женщин. Тусклое лицо хозяйки даже похорошело, когда принимала из рук в руки тонкой выделки шкурки – в глазах блеск, кокетливая улыбка и приязни – через край. Ребятня облепила жбан с мёдом. Копчёное мясо, рыба заняли полстола. Как завершающий аргумент к застолью, возник первач, выдержанный на кедровых орехах.
Ничто так не располагает к беседе и взаимопониманию, как совместная трапеза под крепкий напиток.
— Люди дорогие, это что ж у вас делается?
— А чё? – Никита вскинул маленькие медвежьи глазки на Калину.
— Так у иных в конюшне чище…
— А провались оно пропадом, - махнула рукой Оксана, — толку-то убирать, всё одно ненадолго.
— Сюда-то каким ветром занесло? – охотник направил разговор в другое русло.
Супруги, перебивая друг друга, материли власть, жаловались на тяжёлую жизнь в родном краю, на то, что поверили слухам о больших заработках и сорвались с места, рассчитывая на подъёмные и помощь государства. Ещё и здешние косо смотрят. За что? Перечисляя обиды, Никита закашлялся до хрипа. Плохой был кашель, ох плохой. Слишком хорошо знал Калина о его коварстве. Прощаясь, наказал Никите:
— Слышь, зайди-ка завтра или пошли кого из ребят. Припасено у меня верное средство от твоей болезни, в самый раз для такого случая. А на людей зла не держите. Кому сейчас легко? У нас привыкли рассчитывать на себя, приспособитесь и вы.
*************
Не зарастала тропинка к усадьбе Калины, обращались селяне по разной надобности, и никому не было отказа. Изгонять человеческие хвори, править скотину научила почившая знахарка, состоящая в дальнем родстве с его фамилией. За своё умение денег не брал, верил – иначе не поможет. Неведомо где брал силы на всех, но отдавая, словно заговорённый, не беднел и со своими делами справлялся легко, без помощников. Уважали несуетливого и надёжного Калину за отношение к людям, неразрывность слова с делом, но и чуть опасались прямоты независимой натуры.
С того раза, как брал снадобье для отца, стал наведываться средний сын Сосюры. Живой интерес вызывали у Тимки столярные инструменты, коими Калина мастерил ульи. Вкусно пахли кудрявые стружки из-под рубанка, скользящего по свежей доске. Старательно пыхтел, поджав губы, ученик, вникал в мужицкое ремесло. Мельком глянет на Калину, а заметив одобрение, еле скрывает радость, стараясь выглядеть по-взрослому серьёзным.
Только лёг снег, приготовил охотник две пары широких лыж. Тимке они чуднЫми показались, но как отправились ставить петли, приспособился быстро. Ещё повелось у них толковать о бытие. Вернее, рассказывал больше Калина, приправляя небылицы и таёжные истории собственным мировоззрением. Наблюдал за слушателем с отеческой заботой, обычно строгий взгляд теплел, слетала паутина грусти. Иногда замечал, как подражает паренёк его манерам и невольно улыбался детской непосредственности. Тимка оказался левшой. Люба эта особинка Калине, заставляла сильнее биться обожжённое сердце, уводила в воспоминания о собственном сыне. Многому учил охотник тихого смышлёного мальчугана, будто спешил отдать старые долги.
Как-то заглянул на огонёк старший Сосюра. Помялся у порожка, ругнул погоду, шутя пожаловался на Тимку. Мол, совсем от дома отбился. С языка не сходит дядька Калина. Уж не усыновить ли собрался, случаем, при живых родителях?
— Да ты проходи, в ногах правды нет, - пригласил хозяин, - рассказывай: как дела, как здоровье.
— Да… яки тут дела, колы проблема на проблеми, проблемой поганя. Фельшер ехидный в город посыла. Заладыв в одну дудку – йдь, да йдь, обследуйся, снимкы робы. - То ли для галочкы, то ли ответственность спыхнуть с сэбэ. И прыкынь, сразу догадався, чие лекарство хворобу сняло. Ну, да. Баче, шо полекшало и всё равно – йдь, Тоби и мини спокойнишь будэ.
— Прокопыч зря не скажет, раз надо – езжай. Что-то ты всё вокруг да около. Давай ближе к делу. В чём загвоздка-то, деньги нужны?
Никита будто ждал вопроса, смахнул сухую слезу с заискивающих глаз, заканючил:
— Да и бэз того нужда замучила, яка там езда? Це на дорогу трэба грошэй и там всюду платы. При бэсплатной-то медицини, бэз грошэй ны суныся, а на мини пять душ, сам знайшь. Всых накормы, обуй-одинь. Хоч и донашують одын за другым, ны хвата обновы. Хоть в узол завяжись, а конци с концямы ны сходяця. Сосюра вздохнул, - у Тымохы черывыкы, того и дывысь, разваляця.
Вот шельма – усмехнулся про себя Калина. Начал издалека, а к чему подгонит, понятно сразу. И ведь крючок с обувкой метко забросил. А то б я так не помог, без хитрости. Выручить нуждающегося – святое дело. К тому же худобу Тимкиных ботинок и сам приметил. Думал, как помочь поделикатнее, чтоб не обидеть, а оно вон как сложилось. Вот и ладно.
Между тем, крепло согласие у Тимки с Калиной. С жаждой молодого первооткрывателя постигал таёжную науку паренёк. Уже стали знакомы заповедные места и тропинки, промысловые навыки и хитрости, научил его охотник ориентироваться по компасу и лесным приметам. Не подводили паренька терпение и выносливость. Намётанный глаз бывалого таёжника замечал пробуждающийся азарт, когда вместе тропили, выслеживали, караулили дичь. Однако примечал и другое. Созерцательность и чуткость до краёв заполняли неокрепшую душу, чужая боль и вид крови мучил её. После неизбежных в охотничьем деле сцен Тимка замыкался и молчал. Нет, не привыкнет – сделал вывод Калина, но к собственному удивлению, не расстроился открывшейся черте характера. Знать, предопределено так свыше, у каждого свой путь.
В руках Тимофея удивительным образом оживало дерево. Подберёт корешок или отсохший нарост, крутит в руках, будто невидаль какую рассматривает, потом часами ковыряет, шлифует. Глядь, а это и не корешок вовсе, а лесовичок с косматой бородой или лягушка в короне. Всё ж не зря исхожены на пару таёжные тропы, распахнулась душа мальчишки, наметились стёжки личной дороги. Благостно Калине от собственного открытия. Коль такое дело, не поленился потратить время, тщательно выбирал, не сразу нашёл подходящий комплект стамесок, а ловкий ножичек сработал собственноручно – пусть служит при всякой нужде и на добрую память.
Вернувшись из города, Сосюра пребывал в наилучшем расположении духа. Ещё бы, ведь барыш, вырученный от реализации припасов Калины, превзошёл ожидания. Оксана, упоминая охотника, наседала на мужа: «держись его, пригодится». Никишка, и без того захаживающий под разным предлогом, вовсе зачастил к старожилу. И не то чтобы дружба завязалась между ними, скорее наметилась связка в отношениях.
Дальние поездки стали регулярными, и всякий раз перед ними Сосюра встречался с охотником. Прошло не так много времени, а Никишку не узнать – приосанился, вроде как ростом стал выше в барсучьей шапке, одет по-городскому, и даже походка стала уверенней.
В один из вечеров застал он Калину за чтением старинной книги, удивлённо покосился на огромный фолиант, хотел было отпустить шутку, да стушевался от строгого взора хозяина. Вместо вопросов достал из-за пазухи бутылку, замялся:
-Розговор е.
Калина освободил стол, кивнул, приглашая гостя. Тот начал сразу, без обычных дальних подходов, хотя неловкие движения выдавали внутренний трепет, непроизвольно возникающий под прямым взглядом Калины.
- Дывлюся, я на тэбэ, Калына и не розумию. Усэ пры тоби. И умный и вызучий . Дило знаешь . Добро само в рукы прэ, а жывеш ны шибко богатэ. Чёго так?
- Так в две ложки есть не будешь, две шубы враз не оденешь. Всё, что надо для жизни имею, а большего… К чему? На тот свет с собой не возьмёшь, - усмехнулся Калина.
- Так-то оно так, но жизня одна. Хочиця ны перыбываця с хлиба на воду, а пожить всласть, шоб на широку ногу. Кишка худа? Сам россуды, скилько звирьря добувайшь, а сбуть куда? Госзакупок ныма, а пырыкупщикы в последний раз колы булы? То-то! Мыдок, рыбка – всёго повно, а ты бильше хлопцив балуешь.А можэ нэма рядом того, хто б пыдсказав, научив, да прыглянув за добром, шо даром раздаешь? Ты скажи. За процент хоть прыстрою. Всурьёз пыдняться можем. А колы деньжатамы подмогнэшь, ны пожалкуй: на магазинчик, чи ще на шо - вовик не запамятую.
- Это спекуляцией предлагаешь заняться? Не, не моё это. Уволь, дорогой.
- Тю! Да яка ж цэ спекуляция, ды яка-людина? Цэ так – трошки для сэбэ. Оцэ ты всю жизню по тайги рыскаешь, а шо маешь, окромя ревматизму? Ну, хоть мечта у тебе е?
- Мечта есть, как не быть. Только пачкать её барахольными делами не стану, не хочу жить с оглядкой, чтоб перед людьми было стыдно. И не уговаривай! – обрубил концы Калина.
На исходе зимы стихли метели, дым из печных труб не висел столбом, а медленно растекался, теряясь в солнечных лучах. Возвращаясь из школы, Тимка залюбовался игрой воздуха и света, воображение дорисовывало одному ему видимые картины. Остановился, закрыв глаза. Поднял голову, на лице улыбка. Солнечные блики пробивались сквозь веки, щекотали, вызывали новые ощущения, близкие к восторгу. Снова вспомнился дядька Калина и… его мечта, ставшая общей тайной. Охотник поделился заветным, вроде как невзначай, но Тимка-то понимал и без предупреждения: до времени нельзя болтать лишнего. Пока нельзя. А хотелось, хотелось рассказать о достойной цели, которой заразился и сам. Сделалось грустно. Перепады настроения стали привычны.
Он скучал по старшему другу. До боли под рёбрами, до спрятанных слёз, до беззвучного воя в темноте. И страдал не по-детски от непонимания, теряясь в догадках, что же произошло. В его слишком короткой жизни не было опыта предательства. Ну, так - случались недоразумения в бесшабашных мальчишеских проделках, но это не то. Несерьёзно. Блуждая в лабиринтах мыслей, неизменно заходил в тупик. Лишь интуиция подсказывала, нет – Калина не предатель, вопреки тому, что внушали отец с матерью.
Родителей как подменили. Ни с того ни с сего - наотрез запретили общаться с Калиной. Мол, жаловался на Тимку, что постоянно шастает, отвлекает. Колдун и чернокнижник, а его умение править скот и людей - от нечистого. Лучше с ним не встречаться, кто знает, что у старого шептуна на уме. Бдительно следили за сыном, пресекая попытки встреч. «Неправда! Калина – не колдун!», - пытался защищать Тимка, за что и получал тумаков. Наговоры не убеждали и злили. Уловив момент, тайком пробирался к дому охотника, но двор пустовал, а окна, прикрытые ставнями, лишь усиливали беспокойство.
Сплетни, что плесень – появляются ниоткуда, расползаются, как змеи, грязнят честное имя. У колодца собрался женский «консилиум». Перетирали новости, громкоголосая Оксана спорила:
-Говорю вам, против Бога всё это. Колдун, как есть колдун. Тоже мне авторитет… Скотину лечит, шо ж, тогда жену загубил, коль такой мудрый, да хороший?
- Окстись, Оксана, - возражали ей, - тот високосный год по сей день не забыть. В тайге пожарище страшное, огонь-то стеной подходил к селу, техники не хватало. Считай, все мужики сутками тушили. Там и сын Калины пропал, как ни искали, а не нашли ни живого, ни мёртвого. В это время - самый сплав, у баржи затор образовался, так наши бабы бадога в руки и взялись разруливать. Чай не впервой мужицкое дело справлять. Около Насти «крокодил» вынырнул да шибанул, зацепил под воду. Чуть не задавило, еле вытащили из-под брёвен. Недолго мучилась наша красавица-певунья. Когда Калина вернулся, уж поздно было, Настя будто только его и ждала, чтоб прибраться. Был бы рядом, как пить дать выходил.
Стих разговор. Повздыхали молча. Перед тем, как разойтись, кто-то вспомнил:
- Калина-то с Настей, по молодости, ох, и красивой парой были, шибко любили друг друга! Вот нате ж, какая петля в судьбе человеку выпала…
Тишина закралась в гостеприимный дом, накрыла ветошью напрасных ожиданий. Дыр много, а чувство вины без вины не находило выхода. Съедало изнутри. Чего раскис – ругал себя Калина, брался за дело и откладывал. Очередной раз подходил к окну, прислушивался, мнились шаги за дверью. Ан, нет. Спокойно всё. Только ветер гуляет по двору, да изредка дятел напомнит о себе размеренной дробью. По ночам ворочался, снилась Настя. Грустная. Звала, просила согреть, смотрела с лёгкой укоризной, напоминала. О чём? Просыпался в мороке, глядел в темноту. Никогда одиночество не было столь тягостным, как сейчас. Прикипел старый к малому, как к последней отраде, а оно надо ж, как вышло.
В ночь на Страстной неделе жарко горел Калинин дом, до утра безумствовал красный петух. На пепелище, рядом с подпёртой дверью, торчал осиновый кол.
Верность – спутница дружбы приводила к месту трагедии. Теперь никто не запрещал Тимофею бывать здесь. Он удивился, когда заметил, что кол пустил корни и ожил тоненькой осинкой. На ветру и без ветра деревце трепетало, будто что-то пыталось сказать.
Высоко в небе кружила птица.
- Кииииииииииии...
С высоты птичьего полёта виделось, каким слепым бывает доверчивое сердце в своём одиночестве. До чего коротка, порой, людская память. Нестерпимо жаль. Жаль. Жаль.
Послесловие.
Сбудется мечта Калины: в таёжном селе засияет куполом часовня, одетая в деревянные кружева. В сумерках перемен для неприкаянных душ должно быть место примирения с Богом.
https://proza.ru/2016/12/04/337
Предыдущая часть:
Продолжение: