Зинаиде было жалко Любу, но она понимала, что что-то идет не так, как надо. Мальчику скоро месяц, а у нее так и не проснулось то чувство, которое делает женщину матерью. Она не играла с сыном, не ласкала его. Зинаида обрадовалась, когда он в первый раз начал гулить в ответ на ее слова, сказала об этом Любе.
- Ну и что, - ответила она, - все дети это делают.
Зинаида как-то спросила Любу, не хочет ли она рассказать о сыночке бабушке. Ведь все-таки это ее правнук, и неужели она не имеет права знать о нем? Ведь вырастила ее, на учебу деньги присылала, а теперь она вроде и в стороне. Люба встрепенулась:
- Еще чего не хватало! Обойдется! Я представляю, как она запричитает: «Ой, беспутная! Ой, чего натворила!» А то еще заставит вернуться в деревню.
- Но тебе все равно в деревню возвращаться – ты ведь по образованию кто? Зоотехник. А здесь в городе ты кем будешь работать?
- Ну, когда еще это будет? Я еще в декрете считаюсь.
- Так что ж ты, до сих пор не написала, что ли, бабушке?
- Я сказала, что не напишу! А когда кончится декрет, я, может, уже замуж выйду.
- Замуж? За кого это?
- Ну мало ли!
- А с ребенком кто сидеть будет, пока ты жениха искать будешь? Я через неделю на работу выхожу.
- А вам до пенсии сколько осталось? – с надеждой в голосе спросила Люба.
Люба рассмеялась: так вот на что рассчитывает Люба! Она высчитала, что Зинаиде уже пятьдесят пять лет, и что скоро ей на пенсию. Значит, она будет нянькой у ее ребенка.
- Я не собираюсь на пенсию пока, - ответила она. – У меня хорошая работа, меня ценят в университете, так что я еще поработаю. А сидеть с твоим ребенком могла бы бабушка.
Люба надулась. Это не входило в ее планы. Бабка никогда не согласится жить в городе, да и где жить?
- Так что, Любаша, подумай.
Вечером Люба снова засобиралась куда-то, но Зинаида сказала, что сегодня она не сможет остаться с мальчиком.
- Почему? – недовольно произнесла Люба. – Что ж вы не предупредили?
Зинаида даже замерла от возмущения: оказывается, она должна предупреждать ее о своих планах! Ничего не ответив, она собралась, взяла сумочку и вышла из квартиры. Люба от негодования даже топнула ногой.
А Зинаида пошла на почту, написала бабушке Любы все, что произошло с ее внучкой, и отправила письмо. Она долго раздумывала, имеет ли право вмешиваться в ее жизнь, но в конце концов пришла к выводу, что имеет на это право: Люба живет в ее квартире, на ее средства, но самое главное – она привязалась к мальчику, и теперь уже его судьбе Зине не безразлична. Да и вообще – нельзя, чтобы Люба пошла по наклонной.
Зинаида гуляла дотемна, потом, когда уже стала беспокоиться, как там малыш, пошла домой. Люба, увидев ее, демонстративно ушла в свою комнату, показав обиду. Зинаида, вымыв руки, подошла к мальчику, который сразу активно замолотил ручками и ножками. Зинаида разговаривала с малышом и думала, говорить ли Любе о письме. Вроде бы нечестно так, тайком от нее, тем более, что она совсем не хотела, чтобы бабушка знала обо всем. Но с другой стороны... Зина решила не говорить.
... Бабушка приехала через неделю, в воскресенье. Это была еще крепкая женщина примерно одного возраста с Зинаидой. Сельская жизнь, конечно, наложила отпечаток на ее внешность, но выглядела она хорошо.
Дверь открыла Зинаида. Увидев женщину в платочке, в вязаной кофте и с большими сумками, она догадалась, что это бабушка Любы. Минуту они смотрели друг на друга, потом Зинаида пригласила:
- Проходите, пожалуйста, Ульяна Петровна!
Ульяна Петровна прошла, втащив в прихожую сумки. Отдышавшись, спросила голосом, в котором угадывалась печаль:
- А где же Люба?
- Проходите, она дома. Люба! Встречай, это к тебе!
Люба вышла в прихожую и застыла от удивления. Бабушка стала плакать, вытирая глаза концом платка. Люба с удивлением смотрела то на бабушку, то на Зинаиду.
- Как ты тут оказалась? – наконец спросила Люба.
- Обыкновенно, - ответила бабушка, - сначала на поезде, потом на автобусе. А тут какой-то парень помог донести. Ты лучше скажи, зачем мне врала, что учишься, что у тебя все хорошо? Где мой правнук, показывай!
Люба, все еще в ошарашенном состоянии, пошла в комнату, бабушка пошла за ней. Она опять заплакала, взглянув на малыша.
- Как назвала?
- Станислав, - ответила Люба.
- А не могла просто по-русски назвать: Иваном, Федором, Василием? Ну теперь уж что – Станислав так Станислав! Это что ж – Стасик, что ли?
- Нет, Славик! – упрямо произнесла Люба.
- Хозяюшка, там я привезла продуктов разных, нужно бы разложить куда надо.
- Да у нас все есть, - ответила Зинаида.
- Ну, я не знаю, что тут у вас есть, а все ж в городе не то, что в деревне.
Бабушка забавно «окала», так что все слова у нее получались вроде бы круглыми.
- Там и маслице домашнее, и яйца, и две курочки – нужно их побыстрее достать. Я вроде бы заложила их лучком да чесночком, а все-таки глянуть нужно. Я-то выехала еще вчера вечером.
Она вышла в прихожую, взяла одну из сумок и потащила ее в кухню. Люба с ненавистью взглянула на Зинаиду и пошла за бабушкой.
Вечером они сидели в комнате, Ульяна Петровна держала на руках правнука, и говорили о том, как быть дальше.
- А что тут думать? – говорила бабушка.- Нужно ехать домой! Образование получила? Получила. Профессия есть? Есть. Тебя колхоз посылал, в колхоз и вернуться должна. Тем более, что Севастьян уже не может работать. Тебя ждут, думают ведь, что свой зоотехник есть. Так что, Люба, собирайся, завтра и поедем.
Зинаида вдруг подумала, что теперь она опять останется одна, будет скучать... И по Любе, и по Стасику. Но по-другому она не могла. Она видела, что малыш остается без матери, а это было неправильно.
- Может, задержитесь немного? – спросила Зинаида.
- Дак нельзя задерживаться-то! Корова дома, хозяйство, оставила на соседку, дак у нее ж свое хозяйство есть. Поедем мы.
- Я не хочу в деревню, - вдруг упрямо сказала Люба. – Что там делать?
- Как что? – всплеснула руками бабушка. – Работать, как все! Жить, как все!
- А я не хочу, как все!
- А жить у чужого человека, как дома, ты хочешь? Тебе не стыдно? Ты должна молиться за Зинаиду день и ночь! Что было б с тобой, если б не она?
Бабушка смахнула слезу, но тут же строго и твердо сказала:
- Завтра едем домой! Пойдешь работать, а я с внучком посижу. Знаешь, внучка, два века не проживешь, а один свой нужно прожить человеком.