Главы из книги
Вечером мы идём в гости и засиживаемся допоздна.
Все оживлённо говорят, смеются.
Я скучаю: ведь я не понимаю ни слова!
Фания даёт мне шаньгу с вареньем, наливает чаю с молоком, и мне становится веселее. Вспоминаю, как она учила меня доить. В моих руках тугой жилистый сосок, я сжимаю, тяну вниз – корова недовольно косит глазом: ни капли. Хватаю сосок обеими руками, жму – слабая струйка вбок – и всё. Я аж вспотела от старания…
Дядя Вакиф берёт в руки гармошку, а дядя Сабир и дядя Нургаян пускаются в пляс. Какие-то тётеньки, притоптывая, машут руками.
Тётя Магинур подкладывает мне кусочки еды в тарелку: ашай, ашай.
Но я устала и валюсь со скамейки, и тетки уволакивают меня в постель, укладывают в пухлые перины, уходят.
Папа остаётся с гостями и не замечает, что меня уж рядом нет.
... Я лежу и вспоминаю, как папа посадил меня на лошадь и пошел рядом, придерживая. Очень высоко, но мне не страшно, хочется продлить эти минуты тихого восторга… Я теперь вижу далеко-далеко: и степь, и закат, и одинокую тучку вдалеке. Тучка движется за нами, а солнце опускается вниз, и я завороженно смотрю, как оно медленно «проваливается под землю».
А в городе такого не увидишь, солнце просто ныряет за соседний дом…
Лошадь плавно движется, у неё высокая шея и тёплая спина.
Я глажу спутанную гриву и вспоминаю про другую лошадь, из Черниковки.
…Она появляется у бабушкиного дома, там на первом этаже приём стеклотары. Ящики с бутылками грузят на телегу, а я кормлю лошадь травой. Лошадь печально смотрит перед собой, тянется мордой к угощению, и я вижу большие стёртые зубы… Я думаю, эта лошадь тоже когда-то жила в деревне и бегала по полям, по просторам. А теперь тащит телегу по городским дорогам, и машины обгоняют её. Машины гудят и воняют, а лошадь бредёт по обочине дороги, грустно кивая головой…
…В деревенской избе настенные часы с маятником, часы бьют мелодично и часто. Я никак не могу заснуть под звон часов, под звуки гармошки и ритмичный топот ног по половицам. Я верчусь в жарких перинах и, наконец, засыпаю.
…И снится мне чудесный сон: солнце и степь, и лёгкие белые облака, и гордые лошади, и радостный мальчик.
Я знаю: это мой папа, который вернулся в детство.
Как у Пушкина?
Когда я была совсем маленькая – у меня, как и у поэта Пушкина, была своя няня. Только мне няня сказок не рассказывала, а хватала поперёк живота и бежала на улицу, гулять.
Няню звали Алла. Она пришла по объявлению на столбе, прямо из деревни, и была в одном платьице, никаких вещей и документов при ней не было. И было ей тогда пятнадцать лет. Так Алла из Калиновки стала с нами жить.
…Каждое утро родители отводят в садик старшую мою сестру и идут на работу, а я остаюсь на попечении Аллы.
Алле скучно дома, ей хочется двигаться, играть в дворовые игры. Она сгребает меня в охапку и бежит прыгать в классики.
Ещё Алла быстро бегает и любит играть в прятки. При этом не выпускает меня из своих крепких рук: я пока ещё и хожу-то плохо...
Соседские женщины приходят в ужас от такой няни. Они дожидаются маму с работы, округляют глаза и негодуют:
– Ваша Алла когда-нибудь прибьёт вашу дочку. Эта кобылка носится по двору с ребёнком наперевес, неровен час, шарахнет об угол дома.
Алла сильная, с большими неловкими руками. Она моет посуду, роняя чашки и вилки, а когда затевает уборку – берегись! Нянька хватает пылесос, остервенело трёт ковёр, потом разворачивается, задрав трубку щеткой вверх, и – сносит плафон на люстре!..
Швейная машинка «Волга» тоже вызывает восторг и сильное любопытство. Мама, зная это, строго-настрого запрещает Алле прикасаться к машинке. Позже, когда Алла съехала от нас, мама задумала шитьё – но не тут-то было! – неожиданно выяснилось, что машинка безнадёжно испорчена. «Волгу» пришлось вынести на мусорку.
…Время шло, нашей семье дали новую квартиру, и мы переехали с улицы Репина на улицу Достоевского. Алла не захотела возвращаться к своей маме в Калиновку и поехала с нами. Я немного подросла, и меня записали в ясли-сад на улице Крупской. Теперь по утрам родители шли на работу, по пути отводили меня в ясли, а старшая сестра уже пошла в школу.
Алла оставалась дома и могла заниматься чем хотела. Она шла на верхний этаж к соседке Наташке – лузгать семечки и играть в карты. Об этом поведала наша бабушка, приехавшая нас навестить.
– Светлана, – говорила она, – я просила Аллу сходить за хлебом, а её и след простыл: слышу, снова сидит на балконе у Наташки. Смотри, отобьётся девка от рук.
Всё это было передано папе, папа задействовал связи и устроил Аллу в вечернюю школу.
В скором времени у Аллы появился ухажёр. Молодые люди встречались, прогуливались.
– Светлана, – сказала наша дальновидная бабушка, – Чего ты ждёшь? Когда Алла забеременеет? Тогда уже мы станем её няньками.
Снова были подключены папины связи, и Аллу устроили на текстильный комбинат с предоставлением комнаты в общежитии.
А моим воспитанием занялась родная бабушка.
Двенадцать нелюбимых вещей
Я не люблю, что летом мама уезжает в экспедицию и не берёт меня с собой. Иногда меня берёт с собой папа, в деревню. В деревне все говорят на непонятном языке, и мне это не нравится. Я слушаю, скучаю и ничего не понимаю, и тогда все весело смеются надо мной. Мне говорят «айда-эндэ», «утыр» и «киляле», я отвечаю «зур рахмат», и все опять смеются. И я не понимаю, что в этом смешного. А еще в деревне меня моют в тазике на кухне, мне стыдно, и я плачу.
Я также не люблю отправляться летом в пионерский лагерь. В лагере спишь, кушаешь и ходишь в баню с чужими девочками, которые хихикают и говорят только о мальчиках, и каждая из них воображает себя звездой. Утром встаешь, толкаешься у туалета и умывальника, тащишься в столовку, пропахшую старыми тапками, купаешься в мутной речке по свистку, зачем-то маршируешь на линейке, плетешься спать засветло и не спишь допоздна: а то вдруг тебя вымажут пастой дураки из соседнего отряда.
Но и дома летом оставаться я не люблю: все домочадцы разъезжаются – родители в экспедицию, сестра в турпоход.
Только бабушка никуда не уезжает, а наоборот, приезжает к нам из Черниковки, чтобы взять в свои руки бразды правления в семье.
Управлять остаётся только нами с котом Василием, но нам, как независимым по характеру людям, это не нравится.
Не нравится, например, убежденность бабушки в том, что здоровье ребенка находится на кончике вилки и ложки. И что лучшее для роста чада – это обильная жирная пища.
Я не могу осилить ни суп, в нём кусочки варёного лука, ни макароны «со зразами» – и тогда бабушка зловещим голосом предупреждает:
– Ешь, не выкаблучивайся. Не съешь – на улицу не выйдешь!
Ну как она может так поступать, когда за входной дверью таится целый мир! Там гуляют мои подружки-близнецы Альфирка и Земфирка, которых могу различать только я, и с которыми мы занимаемся важнейшими делами: закапываем в клумбы «секреты», лазим по окрестным стройкам, бегаем на витаминную фабрику. На фабрике делают конфеты, а фантики для них печатают в длиннющих рулончиках, которые валяются по всей территории. Мы их подбираем для своих игр.
Мы принимаем в свои игры не всех, а только ловких, веселых и не злых, а с Азаткой из четвертого подъезда не водимся совсем!
Я не люблю, просто ненавижу этого гадкого Азата за то, что он мучает всякую живность: кошек, голубей и даже жуков, а его собственный щенок сутками сидит на балконе и отчаянно скулит на весь двор.
Мы объявили дрянному мальчишке столетнюю войну, и он откровенно боится столкнуться с нами.
…Каждый вечер я возвращаюсь с улицы, бабушка качает головой и приказывает снять платье, которое почему-то всегда оказывается испачканным и даже порванным.
Бабушка принимается стирать и ворчать, а я – плакать, а затем реветь, потому что сразу вспоминаю о маме, и о том, что время тащится ужасно медленно, и когда уже она вернется из своей икспидиции?!...
Бабушка обижается и говорит, что тогда она вернётся домой в Черниковку, а меня опять отдадут в детский садик.
Тогда я сильно пугаюсь, потому что отчаянно не люблю детский сад!
Каждое утро, что начинается словами «вставай быстрее – в садик опоздаем», я немедленно ощущаю себя круглой сиротой и срочно заболеваю ангинами, простудами и кишечными расстройствами.
Я не понимаю, зачем меня вынимают из тёплой кровати в родном доме и тащат по тёмным холодным дворам туда, где чужие стены и невкусная еда, где мы «гуляем» на маленьком пятачке за глухим забором...
Ненавистное заведение с чужими людьми подрывает моё здоровье. Педиатр, потыкав в меня холодным стетоскопом и изучив высунутый язык, выписывает пилюли, горчичники и микстуру от кашля. А в прихожей сетует родителям на «слабого анемичного ребёнка».
Я ужасно не люблю новые туфли: они почему-то всегда натирают ноги и даже набивают мозоли-волдыри, когда мы идём с мамой погулять. Я быстро устаю и начинаю капризничать, а мама – раздражаться, потом я принимаюсь плакать, а мама – кричать…
И совсем уже не нравится, как встречные посторонние тетеньки в тесных платьях качают шевелюрами и говорят с укором: «ай-ай-ай, такая большая
девочка, а плачет».
И еще мне не нравится, когда знакомая тетя Галя приходит к нам в гости и завидует моим пяткам. Она приходит со своим сыном, толстым мальчиком Вовой.
Мы все лепим пельмени, я снимаю тапочки и коленями становлюсь на табурет, чтобы дотянуться до кругляшков теста.
И тетя Галя восхищенно восклицает: «Какие розовые пяточки! У меня вот желтые».
Мне становится неловко, и я убегаю в детскую. Я вспоминаю, как тётя Галя на прошлой неделе жаловалась маме, что их обокрали: «Представляешь, Света, взяли сто яиц и два батона колбасы!» Я смотрю на толстого Вову и думаю, что знаю, кто всё это сделал…
Я страшно не люблю ходить к врачам. Особенно к зубному и кожному.
У зубного врача в кабинете лежат наготове зверские орудия пытки, и в его кресле я сокрушаюсь о том, что у меня выросли зубы, которые теперь он может истязать.
Кожный врач на вид кажется добрым человеком: берёт меня за руки, рассматривает расчёсы, участливо расспрашивает о чем-то родителей – но потом запрещает мне есть конфеты и назначает противные мази и уколы, которые все равно ничуть не помогают. В конце концов я разучилась есть шоколад, и это единственный результат лечения…
Я не люблю дорогу в наш загородный сад. Она идёт через лес – сырой и долгий, но самое ужасное – в нем водятся тучи комаров, и я их панически боюсь.
От этих назойливых тварей нет никакого спасения: ты можешь излупить себя, вывернуться наизнанку, полчаса бежать что есть силы, выписывая круги и восьмерки – а они все равно тут как тут, гнусно зудят и жалят, а главное – прокалывают кожу и пьют твою кровь, омерзительно раздуваясь и оставляя на теле кровавые следы!
…Я очень не люблю, когда заканчивается праздник Новый год.
Когда укладывают в коробку стеклянные игрушки и мишуру, прячут на антресоли маскарадные костюмы, а елку выносят и втыкают в снег возле мусорки.
Я бегаю во двор и наблюдаю, как у мусорки в сугробе «растет лес» облысевших елочек, обмотанных серебряным «дождём».
Это зрелище вызывает грусть, я иду домой и удивляюсь, как быстро проходит праздник.
Я знаю, что праздник теперь наступит не скоро – в день моего рождения, и начинаю с нетерпением ждать лета…
Продолжение следует…
ПРЕДЫДУЩАЯ ЧАСТЬ
Автор: Джулия АРЬЕ
Издание "Истоки" приглашает Вас на наш сайт, где есть много интересных и разнообразных публикаций!