Терпение надо тренировать. Если изначально нет такого таланта. А гиперактивность еще не прошла. Вызванная неосознанными желаниями.
Ну не талант ли, при длительной непогоде ждать, не делая лишних движений. Хотя, можно и почитать. Потом в привычку войдет. Проверено.
Или, тоже, вот, безделье полярных аэропортов в ожидании борта – такое приключение. Но там хоть магазин бывает рядом. Отчего это утомляет через пару лет и появляется желание иметь наземные пути. Да хоть и пешие.
Самым важным Валера посчитал не дать влажному облаку, в котором они застряли, намочить съедобный груз.
За половину суток, что оставались до сумерек, Валера обустроил сносные: лабаз и жилье.
Начал с импровизированного лабаза. На две бочки, которые он прикатил под защиту останца, и поставил на попа, положил две доски, взятые как подкладки, на них сложил мешки и коробки с едой. Которые накрыл санями. Под получившийся навес сложил печи, жесть и все несъедобное.
Лабаз так себе, и медведя это не остановит, но у медведя в июле, кроме дудки нет уже интереса. Опаснее была мышь.
Далее перегнал снегоход поближе к останцу. Тент натянул меж санями и каменной стенкой. Выбрал место для костра под нависшим камнем. Подальше от груза. Притащил мелкого сухостоя с запасом. Сварил чай и стал строить планы.
Более важным он посчитал сперва закончить с избами, а затем разнести груз.
Итого задача – определить, где он находится, а затем спуститься вниз и построить в одиночку избу на полпути от борисовой, к крайней избе на участке Федора (того, что дизелист, когда не охотник). Конечно, переходы получатся немалые. И лучше иметь от перевала не одну, а две избы, но сил и времени уже не хватит, посему строить придется из расчета на трети и двух третьих пути. Рассчитывая построиться на будущий сезон, или понадеяться на Федора.
Щенок оббежал все интересные ему места, гавкнул на пищуху, от неожиданности, что ли, которая в тон ответила, убегая, и сел у ног Валеры. Тот поделился с ним сладким сухарем, пока не остыла каша.
Ночевали под навесом куска брезента, и в тумане, не думавшем рассеиваться, не менее двух суток.
Вот сюда бы терпения. Или том Толстого. В отсутствии оставалось пере-прожить ближайшие события. Дабы составить о них свое мнение. Хотя, какая в нем польза.
….
- На это место нету карты, плыву вперед по абрису… эту «жизнеутверждающую» песенку (Городницкого) пели геологи, которые ждали вертолет вместе с Валерой. В промежутках наливая питьё из цветастого термоса.
Которое готовили тут же. На горелке из паяльной лампы к поворотной трубе с ножкам. Смешивая в термосе заваренный чай с неизвестным ингредиентом из темной бутылки, объемом около полуведра.
Речи их были экзистенциальны. Что-то об окраинах. На которых всё рождается. Или куда сбегает в итоге. О столицах, в которых всё гибнет. Что не успело сбежать. О жизни на курортах. Или же эрзаце жизни. И цене этой жизни. Об оплате, за которую продаешь эту жизнь. Что-то о стандартах. И как подольше не выйти в тираж.
Не о перекатах. Не о камнях. И точно не о месторождениях. Как зародыше городов. Которые затем истощают недра и убивают сами себя.
Нет, точно не о городах. Не о толпах. И не о жизни в них. И не об управлении толпами. И совсем не о тех, кто считает себя вправе толпами управлять.
Оба монолога, который каждый их геологов вел сам по себе, требовали публики. Валере они показались упражнениями в цинизме. Поскольку, как публика, Валера был так себе. Уже не горел пионерским оптимизмом. Уже не дымил комсомольским хитрым задором. Промежуточной моралью. Что давала право зачахнуть затем в партийном довольстве. И не пылал диссидентской ненавистью. На почве недоедания. Не физиологического недоедания. Экзистенциального, как мы договорились. Как личность, достойная всей той прелести, что делают толпы.
Согласитесь, приятно быть простым.
Но пылкие речи, все же, требовали участия.
- А светлая сторона бывает в этом мире? – спросил Валера «оптимистов».
На что не получил ответа:
- У юности есть преимущество.
- Максимализм?
- Цель.
?
- Всё равно какая. В которой смысла нет. А как появится смысл, не станет цели.
Тогда парадокс Валера отнес к воздействию чайной смеси – у кого рождающего веселие, у кого похмелие.
И тут прилетел вертолет. Драма превращения бессмыслицы в бесцелие оказалась недосмотренной. Подвешенной между небом и землей. В тумане перевала.
Но общее мнение у Валеры сложилось: «перегорелые дяденьки».
Что это было – эволюция романтики? Неверно понятой, или неверно выбранной? Отчего поиск себя не удался? Неустроенность походной жизни? Отчаяние одиночества? Вкус пропавшей цели? Или послевкусие смысла?
Вот тут то и прилетел вертолет. И движение заменило все возможные смыслы. Кабы не туман, так и не вспомнилась бы рефлексия двух матерых полевиков. На полпути к романтике.
