Как и обещал, сегодня поведу речь о двух дамах, с подачи коих мы обнаружили, что всё это время, под видом губернаторской дочки, хитрый Гоголь прятал Елену Прекрасную. Не будем тянуть кота за хвост и сразу откроем посвящённую подружкам девятую главу, сдобренную картинками знакомого нам художника Александра Агина.
С первых же строк, пока ещё читатель не сильно увлёкся сюжетом, Николай Васильевич Гоголь подсовывает ему один из наиболее важных ключей. Одна из дам - Софья Ивановна спешит в своей коляске к своей подруге Анне Григорьевне, чтобы с утра пораньше поделиться новостями. Новости настолько необычные, что дама просто сгорает от нетерпения. Вот как писатель преподносит нетерпение Софьи Ивановны: «Всякую минуту она выглядывала из окна и видела, к несказанной досаде, что всё ещё остаётся полдороги». Фраза означает, что Софья Ивановна всякую минуту, а значит всегда, находится на полдороге, а значит посередине. Всегда и посередине обычно находится Истина. А значит, Софью Ивановну так и будем величать впредь — Истина. Порадуемся этому открытию и отправимся в гости к её подружке, попутно отметив, что сам автор «чрезвычайно затрудняется, как назвать ему обеих дам таким образом, чтобы опять не рассердились на него, как серживались встарь». Автора понять можно, ведь встарь дамы серживались так, что не всегда удавалось унести ноги, по крайней мере обе. Тем не менее, немного помаявшись, Гоголь решается отрекомендовать нам Софью Ивановну, как просто приятную даму, а её подружку Анну Григорьевну, как даму приятную во всех отношениях. Но тут уже я начинаю опасаться за свои конечности, и обращаюсь к воображению читателя — пусть оно само подскажет, что бы такое могло означать это загадочное «приятная во всех отношениях». Не рискую озвучить то, чему Гоголь придал вид невинного комплимента, а поэтому, просто указываю в его сторону пальцем. Впрочем, одними комплиментами Гоголь не ограничивается и вдогонку сообщает, что приятная во всех отношениях Анна Григорьевна «получила своё название законным образом». Выделенная фраза явно содержит интригу, и раз уж глаз на ней споткнулся, надо подумать, почему она оставлена здесь в таком виде, ведь Николай Васильевич был просто чемпионом по правке текста, иной раз марая рукопись прямо в руках у наборщика. Чтобы понять значение фразы, зададим правильный вопрос: а какая дама могла бы иметь законный образ? Или, образ какой дамы можно считать образом закона? В памяти сразу же всплывает серьёзная такая тётенька — большая охотница поиграть в жмурки, с кладенцом в правой рабочей руке и с весами в другой, эта... как бишь её...? —Фемида.
Если я не ошибся, то почему бы её подружке Софье Ивановне не оказаться Метидой, ведь имена Софья и Метида означают мудрость божью. Устроим этой версии небольшую проверку, а заодно понаблюдаем в передней у Анны Григорьевны за встречей двух подруг: «Дамы ухватились за руки, поцеловались и вскрикнули, как вскрикивают институтки, встретившиеся после выпуска, когда маменьки ещё не успели объяснить им, что отец у одной беднее и ниже чином, нежели у другой».
Примемся за отцов. Отец Метиды — Океан, а отец Фемиды — правитель эпохи титанов Кронос, а значит он богаче и выше чином чем его старший брат Океан. Вместо титанид-океанид выбор мог бы пасть и на парочку помоложе, например Алетейю и Дике, но они обе дочери папы-Громовержца, который не может быть сам себя знатнее, а значит младое племя богинь не соответствует условиям задачи. Видимо Гоголь предвидел возможную путаницу и не зря обмолвился об отцах, а поэтому вернёмся к старой версии. Про Метиду я нашёл только вот такую картинку, по которой конечно же не скажешь, что это Софья Ивановна. Но отнесёмся к древним с пониманием, ведь кем бы ни были эти греки, Гоголя они не читали, а значит не имели возможности свериться с оригиналом.
О чём бишь я? Ах да... Истина это Метида, а Справедливость — это Фемида. Ещё раз и развёрнуто, для полной ясности: Софья Ивановна — та, которая полненькая, это Истина-Метида, а брунетка Анна Григорьевна, это Справедливость — Фемида. Легко запомнить — та, которая с русским отчеством, та Истина — Метида, а та, у которой вместо нормального отца в метрике проставлен римский папа, та Справедливость — Фемида. Но тут вот какое дело: Метида-то была первой женой Зевса, а Фемида следующая после неё, и раз уж у Истины русское отчество, то надо думать, что и сами русские были первее, а справедливые законники появились уже потом. Возможно русская тема не стоила бы упоминания, но она всплывает ещё в одном эпизоде, где Софья Ивановна ждёт разъяснений от Анны Григорьевны по поводу скупки мёртвых душ Чичиковым. При этом, Софья Ивановна «вся обратилась в слух: ушки её вытянулись сами собою, она приподнялась, почти не сидя на диване, и несмотря на то, что была отчасти тяжеловата, сделалась вдруг тоньше, стала похожа на лёгкий пух, который вот так и полетит в воздух от дуновения». Чуть ниже Гоголь описывает барина, собачея и иору-охотника, который ждёт, когда доезжачие выгонят из леса зайца, и «уж настигнет он зверя, уж допечёт его неотбойный». В данном эпизоде, Истина Софья Ивановна на глазах у читателя превращается в зайца, и когда его выгонят из леса на охотника, от косого полетит пух. Под зайцем, памятуя о русском отчестве Истины, надо понимать русака, а значит охота идёт на русских, которые являются аборигенами нашей планеты. Примечательно, что слова «Земля» и «Луна» Гоголь всегда пишет с маленьких букв, подразумевая под ними просто планету и просто её спутник. Настоящее название нашей планеты — Русь, и это мы узнаем, знакомясь с птицей-тройкой Чичикова. Название же спутника — Месяц. Искоренить русский дух, пытаются немцы, а немцами Гоголь называет пришлых небесных богов, так называемую небесную канцелярию, а также возникшие под их патронажем народы. Необходимо принять к сведению, что слово «Иора», в переводе с иврита, означает «указывающий[, а значит иора-охотник, это символ иудейской элиты. А теперь, разобравшись с дамами принципиально, предлагаю перейти к конкретике и познакомиться с дамскими повадками, которым в разной степени подвержен весь род человеческий, во всём его многообразии.
- Софья Ивановна (Истина-Метида) совершенно не умеет думать, но зато умеет волноваться, и, что касается чувств и эмоций, ей их не занимать. Она не обременена правилами, не ведает законов, но обладает интуицией, позволяющей верно, хотя и не вполне осмысленно, реагировать на раздражители. Живёт она, кстати говоря, в деревянном оранжевом домике с голубыми колоннами, что с позиций высокого вкуса должно восприниматься несколько диковато. Но Истина на то и Истина, чтобы находиться ровно посередине, между демоническими и ангельскими контрастными всполохами, при этом, не отдавая предпочтения ни одной из упомянутых сторон. Её незамутнённое моралью восприятие позволяет принимать мир таким, каков он есть, без критики и дальнейших доработок. Примером подобной неразборчивости может послужить, к слову сказать, гоголевский кузнец Вакула. Этот честный християнин хоть и малюет на церковной доске побиваемого грешниками чёрта-страстотерпца, но когда надо раздобыть винтажные черевички, он без раздумий и последующих раскаяний использует рогатого, как средство доставки. Кстати, совсем забыл предупредить, что абсолютно все гоголевские сочинения, включая публицистику и переписку, подчинены главной теме Мёртвых душ, сходятся на поэме в фокусе и служат дополнительным материалом, а поэтому будет полезно выуживать из них кое-какую информацию. Но, возвращаемся к дамам. Язычница Метида следит за модой, одета простенько, со вкусом, душится сладкими «жасминами» и, поддерживая затеянный Фемидой разговор о нарядах, хвалится перед подругой тканью и выкройками, которые уже обещала своей тётке по мужниной линии Прасковье Фёдоровне. Фемида конечно же критикует новомодный крой и пестроту ткани, но тем не менее, требует дать погонять выкройку, а узнав, что должна отстоять очередь за тёткой Прасковьей, не на шутку обижается: «Кто же будет носить после Прасковьи Фёдоровны?» А ведь тётка Прасковья должна приходиться сестрой богине Рее и её муже-брату Кроносу, но кто она такая эта тётка, бес её знает — их там целая куча в этой семейке, в том числе и сама Фемида. Впрочем, есть подсказка: Метида, расстроив обидчивую подругу, уже пожалела, что упомянула о выкройках — «Она чувствовала сама, между каких сильных огней себя поставила». «Сильные огни» тут пришлись очень кстати, и можно предположить, что Прасковья Фёдоровна, это богиня Тейя (Широко Сияющая) — мать Луны, Солнца и Утренней Зари. Одновременно Прасковья, это и Параска молодая девчонка-невеста из «Сорочинской ярмарки», поведение которой продиктовано мотивами исключительно естественного характера. А раз так, значит космический порядок создан не огнём разума, присущим Справедливости, и не огнём чувств, характерным для Истины, а огнём жизненных сил, поддержанных здоровыми инстинктами, и в этой троице огонь Метиды попал аккурат между огнями Тейи и Фемиды — между инстинктом и разумом. Истина опять оказалась посередине между двумя крайностями. По результатам дамского общения выясняется, что Истина не думает о последствиях, не умеет аргументировать свои суждения, эмоциональна в речах, а под воздействием сильных впечатлений склонна забывать даже о себе самой. Для неё нет нравственных ограничений, она ничего не отвергает и приветствует абсолютно всё, что содержит в себе живой интерес.
- Анна Григорьевна (Фемида-Справедливость) напротив, лишена чувственности, интуиции, а заодно и позитива. Всё, что попадает в сферу её внимания, взвешивается рассудком, но рассудок её предвзят «внутренним убеждением» и потому часто ошибается. Рассудок - большой мастер создавать проблемы, ведь преодолевая их он совершенствуется, тем самым утверждая себя в должности главного решалы, но своего хозяина ввергает при этом в состояние печали, уныния, а порой и опустошённости. Словом, у Анны Григорьевны, в отличии от Софьи Ивановны, необычайно развита склонность к критической оценке. В этом смысле, очень показательно письмо от таинственной незнакомки, адресованное Чичикову, который, на протяжении целых десяти строк, задаётся вопросом: кто же мог написать это письмо? Такой навязчивый акцент поставлен намеренно, чтобы подтянуть к вопросу читателя, а поэтому мы обязаны помочь главному герою и шепнуть ему на ухо, что загадочное послание писано не одной, а двумя дамами — всё теми же известными ему и нам подружками неразлучницами. Начинается письмо довольно сильно и сразу же с отрицания: «Нет, я должна тебе писать!» и это, вне всякого сомнения, стиль Фемиды. Затем, письмо сообщает, что «есть тайное сочувствие между душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки...» — На сей раз руку приложила чувственная Метида, и подчёркнутое мною слово это подтверждает. Далее автор приводит из письма «несколько мыслей, замечательных по своей справедливости». Последнее жирное слово сообщает нам, что мы не ошиблись в своих предположениях, и Анна Григорьевна действительно Справедливость. Итак, вот они, эти справедливые мысли из письма: «Что жизнь наша? — Долина, где поселились горести. Что свет? — Толпа людей, которая не чувствует». По унылой риторике несложно догадаться, что Справедливость разочарована как в людях, так и в самой жизни. В справедливых мыслях содержится и дополнительная подсказка: всё, что мы склонны принимать за область света, лишено чувств. Далее письмо приглашает адресата в пустыню, «оставить навсегда город, где люди в душных оградах не пользуются воздухом» — это снова перехватила инициативу Метида. На сей раз она по-детски не удержалась в своей импульсивности, и запустила камушком в пыльный палисадник подруги, а заодно не промахнулась и по оконным решёткам, о которых речь пойдёт чуть ниже. Бонусом идёт информация, что настоящие русские никогда не жили в городах. Рифмованная же концовочка граничит буквально с суицидом: «Две горлицы покажут / Тебе мой хладный прах / Воркуя томно, скажут / Что она умерла в слезах», — вот такое вот «Сулико» от разочарованной жизнью Фемиды, жизнь которой представляется сплошными мучениями без общения с Метидой. Учитывая генеральную линию поэмы, письмо имеет прямое отношение к евангельским текстам, намекая на двойственную их стилистику, а значит и на синтетическую их природу, но об этом — в своё время. Говоря о жилище справедливой дамы, надо отметить, что ни вкусом, ни позитивом оно не отличается. Деревянный дом её скучного серого цвета, с белой лепниной барельефчиков, перед окнами выставлены уже упомянутые мной деревянные решётки, а чахлая зелень узкого палисадника вечно покрыта пылью. Решётки перед окнами и вскользь упомянутая в тексте служанка Параша выдают причастность хозяйки к системе правосудия. Кстати сказать, служанка Параша, это всё та же Прасковья Фёдоровна, принёсшая себя на алтарь закона, отсюда и такое к ней пренебрежение со стороны Анны Григорьевны. В доме также живут попугаи и две собачки, до которых, я надеюсь, мы когда-нибудь доберёмся. Если говорить о коммуникабельных свойствах Фемиды, то её нельзя упрекнуть в тактичности и вниманию к собеседнице. Она не задумываясь, в самый неподходящий момент, может прервать Метиду на полуслове, и Гоголь подчёркивает, в связи с этим, её «бесчеловечность». Другими словами, справедливость, как обособленный самодостаточный принцип, способна прервать существование человечества или же превратить человека в нечеловека, что собственно одно и то же.
Если уж разговор зашёл о принципах, то придётся уточнить, что и истина, и справедливость, это две из трёх базовых основ, проявляющие себя не только в людях, но и в богах, которыми поэма набита, как сеть апостола Петра рыбой. Земные боги, включая самого демиурга, отвечают характеру Истины, а небесные гастролёры — характеру Справедливости. Несмотря на разницу в повадках, Истина нуждается в дружбе Справедливости и называет её «Жизнь моя». Тем самым Гоголь даёт нам понять, что Истина не может существовать без Справедливости, под угрозой естественного самоликвида, ведь в Истине жизнь настолько бьёт ключом, что способна убить саму себя. Оба эти начала должны гармонично уравновеситься в человеческой натуре. К слову сказать, Гоголь постоянно и безуспешно пытался примирить меж собой прогрессистов, отдававших предпочтение интеллекту, и славянофилов, уповавших на широту русской души - положение в котором, с одной стороны, прилетало от Белинского, а с другой, от кого только ни прилетало, даже от Погодина.
В беседе подружек есть ещё немало интересных, содержательных моментов, но рассматривать их нецелесообразно до той поры, пока мы не приступим к знакомству с главным героем поэмы — Павлом Ивановичем Чичиковым. А это довольно объёмная тема, требующая максимально корректного изложения. Словом, тема непростая.
Не удержусь и приведу ещё один действительно комичный, на мой взгляд, эпизод дамского общения, косвенно подтверждающий статус их обеих: Софья Ивановна, в разгаре спора и в порыве азарта, клянётся Анне Григорьевне своим мужем и детьми, а та всплёскивает руками и вскрикивает: «Ах, что вы такое говорите, Софья Ивановна!»
Восклицательная фраза имеет форму вопроса и подразумевает необходимость ответа. И теперь, когда мы знаем о двух дамах пусть не всё, но довольно многое, ответ прост: Метида клянётся своей дочерью Афиной и Зевсом, ведь она была первой его женой, а Фемида, как жена вторая, а заодно и блюстительница морали, приходит в ужас от подобной клятвы.
Обе богини сыграли и продолжают играть ключевые роли в формировании человека, и череда их замужеств отразилась, в частности, и на искусстве. Вспомним, что Софья Ивановна тяготеет к чувственной осязаемости скульптуры, находящейся в полном соответствии с трёхмерностью нашего мира. А Анна Григорьевна неравнодушна к росписи по сырой штукатурке, как к методу условного и ограниченного выражения объёма на плоскости. Старый, статичный мир, существовавший под крылом Истины, тяготеет больше к истуканам, а мир новый, помешанный на развитии под влиянием Справедливости, склоняется к плоскостному изображению. Такая разница в предпочтениях зависит всего лишь от особенностей восприятия. Языческий мир, замешанный на чувствах и образном мышлении, прекрасно воспринимает целое во всём его объёме, упуская лишь жизненно неважные детали, а неудовлетворённый настоящим мир прогресса склонен вникать в самые тонкие тонкости, самые мелкие мелочи и самые частные частности, но при этом не видит целого и выигрывает тактику, проигрывая стратегию. Учитывая на примере Анны Григорьевны, что триумф голого аналитического мышления сопровождается потерей эмоциональности и жизнелюбия, такое явление в искусстве, как например постмодерн, можно было бы объяснить избыточным перекосом в сторону всеобщей рассудочности.
На этом откланиваюсь. Надеюсь, до скорых встреч.
Автор: Golos IzZaPechki