Дурные вести
Гнев. Подобно разгулявшемуся степному ветру он ударялся об расписные стены княжеского дворца, отброшенный ими возвращался к трону и бил уже направленно в самый лоб несчастного гонца. Он распластался у ног контайши Цэбан-Рабдана и прекрасно понимал, что дурные вести, принесенные им, могут лишить его головы. С ужасом ждал, что верховный князь вот-вот сорвется с места и возьмет в руки меч. Но тот выжидал. Из уст гонца он еще не все услышал, что хотел и что могло ему пригодиться при принятии решения.
— Кто?!
— Я слуга ваш верный, господин мой! — голос гонца дрожит.
— Кто поставил на землях наших острог? Кто ему приказал?
— Ставил острожек казак Попов по распоряжению воеводы кузнецкого Михайлы Овцына, а тому царь Петр указал.
Цэбан-Рабдан нахмурился. Он много слышал о русском царе. О его политических амбициях и территориальном гоноре не раз докладывали ему послы из Турции. Но не рассчитывал на такую его дерзость, как и на то, что племена алтайские предпочтут русский ясак, а не его — верховного князя джунгарского.
— Долой! Я пока пощажу тебя, червя, может, еще что вспомнишь, — кинул он гонцу, указывая кивком головы, что тому пора уползать с глаз долой от кары подальше.
Редкая бороденка гонца еще пару раз дрогнула от ужаса. Но спохватившись и подобрав полы халата, он в спешке стал отползать к выходу. Так и полз задом вперед, аки червь, не глядя в глаза своему князю, до самой арки, указывающей выход их дворцового приемного зала.
Цэван-Рабдан окинул присутствующих при сем разговоре своих военных начальников.
Верховный князь встал и спешно вышел, видимо, для того чтобы осознать в полной мере угрозу, появившуюся в связи с постройкой на слиянии Бии и Катуни Бикатунского русского острога. Ему надо было подумать. Когда‑то он, прямой потомок Чингизхана, для своей ставки специально выбрал Кульджи, построенный одним из сыновей великого завоевателя мира, подчеркивая таким образом свое родство.
Он был младше Петра Первого на 25 лет. И их судьбы в чем‑то были схожи: оба с юных лет боролись за право высшей власти, оба прошли через предательства и распри среди многочисленной родни. Однако это явно не служило поводом для того, чтобы испытывать друг к другу симпатии. Цэван-Рабдан, отпустив на волю последние порывы гнева, вызвал в свои покои Доухар-Зайсана, беспрекословно верного и преданного одного из своих военачальников.
— Летом поход на сибирские и телеутские земли, — говорил верховный князь отрывисто. Словно уже прямо здесь и сейчас видел, как его сотники рубят головы русских казаков. — Готовьтесь.
Маневр
Доухар-Зайсан оказался в растерянности даже с учетом заведомого упреждения. На привычном пути его сотен у истока Оби встал маленький Бикатунский острог. Крут правый берег Бии. Куда ни глянь — сплошные обрывы. А единственное удобное место для переправы оказалось заперто пушками острога. Доухар-Зайсан был опытным воином и прекрасно понимал, что его сотни полягут под настильным картечным огнем, потому как пушки будут бить практически в упор.
Пока князь думал, его трехтысячное войско растянулось вдоль левого берега. Запалили костры. Русские видели эту огненную змею. Гонец с вестью о нападении уже скакал во весь опор к воеводе Овцыну. Казачий начальник Муратов стоял на острожной вышке, считал костры на переправе и пытался угадать, что же будет дальше, пойдут джунгары на переправу или нет. Впрочем, в ту ночь в остроге никто не спал. Казаки готовились к бою.
Это была, пожалуй, самая длинная ночь на слиянии Бии и Катуни.
…Доухар-Зайсан собрал своих сотников.
— Уходим, — голос его резок и решителен, но скрыть в нем досаду он все‑таки не смог. — Надо искать другой путь.
— Но господин… — попытался кто‑то перечить князю.
— Я знаю, где мы пройдем. Надо только чуть подняться вверх по Бии, туда, где много островов и протоков.
На утро джунгарское войско отошло от переправы.
Острожные казаки выдохнули с облегчением. Кто‑то начал даже шутить, зазвучал смех. Не улыбался только сын боярский Андрей Муратов. Он понял, что джунгары прошли мимо Бикатунского острога до поры-до времени. Они вернутся и ударят. А вот какую дорогу они выберут для этого, оставалось только гадать…
По предположениям историков, вероятнее всего, Бикатунский острог джунгары обошли через то самое место, где в наше время располагается село Усятское.
Месть за поражение
Так уж случилось, что первые два начальника первого русского острога на слиянии Бии и Катуни были крещены одним именем — Андрей. Первый строил, второй — защищал. Андрей Попов строил, Андрей Муратов — защищал. Смена начальника и гарнизона Бикатунского острога произошла в мае 1710 года, в аккурат накануне нашествия.
…Они ударили с тыла. Взбешенный поражением у Кузнецка Доухар-Зайсан желал одного — мести. Его не смущало то, что сотни его изрядно потрепали кузнецкие казаки. Он был уверен в успехе, потому как прекрасно знал, что гарнизон Бикатунский мал, не боле полутора сотен человек. Да к тому же, как донесли ему лазутчики из алтайских племен, накануне Муратов отправил из острога в дальнюю разведку вглубь Телеутской земли несколько десятков конных казаков. Так что защитников у острога стало еще меньше.
Однако надежда джунгарского князя на быстрый захват острога не оправдалась. Не напрасно потрудились „розмыслы“ — строители, воздвигая вокруг стен валы и рвы, устраивая надолбы — рогатки из бруса и горбыля, волчьи ямы против конницы.
Стремительный удар в направлении ворот, который в первую очередь предпринял Доухар-Зайсан, не принес ему победы, разве что вести о гибели сотен его конных людей.
Не раз доводилось ему, опытному джунгарскому воину, брать такие остроги измором, многодневной осадой. При этом он прекрасно понимал, что и на это у него нет времени: в любой момент на выручку бикатунским защитникам могут прийти казачьи сотни из Кузнецка. Но злость и ненависть плескались в узких глазах, мешали думать. И он решился на осаду. Продлилась она три дня…
Осада
— Плотней огонь, братцы! Плотней! — Муратов знал, что нельзя подпускать джунгар на расстояние, с которого те пустят в ход горящие стрелы. Покуда это удавалось. Пушечная картечь и прицельный огонь мушкетов и пищалей отбивали непрерывные атаки. Казаки на башнях и стенах падали с ног от усталости, но не покидали их. Оставались в строю до последнего даже раненые, помогали тушить вспыхивающие то там, то здесь очаги огня.
— Господи, спаси и сохрани! — тихонько молился видавший виды казак, спешно размазывая по лбу копоть и успевая ловко заряжать мушкет. — Сколь ж это басурманов на наши головы свалилось… Держи!
Он протянул готовый к выстрелу мушкет стоящему к нему спиной казаку. Но тот, вместо того чтобы развернуться и принять оружие, резко запрокинул голову и рухнул на спину…
— Эх, Акимыч! Вот как — прямо в самый лоб, — перекрестился и занял в бойнице место погибшего товарища.
Джунгары еще за полвека до того научились пользоваться огнестрельным оружием и успешно применяли его там, где стрелы оказывались бесполезны.
Все меньше оставалось защитников. Почти опустел склад боеприпасов, все реже звучали пушки и пищали. Плотность огня таяла с каждым часом. Держать джунгар на расстоянии уже было невозможно. В стены и башни одна за одной начали впиваться зажигательные стрелы. Оставшиеся в живых казаки метались между языками огня, но потушить их уже не было возможности. Пламя стремительно пожирало деревянную постройку. Джунгары прекратили атаку, она была уже не нужна.
Доухар-Зайсан наблюдал, как горит острог. Он был доволен. Ждал, когда пламя погаснет, чтобы разметать по ветру пепел этих упрямых русских. Но русские в очередной раз не оправдали его надежд.
Ворота распахнулись и из пламени с криками выскочили казаки. Они неслись на опешивших было джунгар, размахивая своими страшными казачьими саблями, вызывая их на бой. Попасть под смертельный удар, когда все уже было кончено, ни одному из джунгарских воинов не хотелось, и они уж было потянулись к лукам. Но Доухар-Зайсан предупредительно поднял руку и небрежно махнул ею в сторону горстки защитников острога:
— Взять живыми!
Засвистели арканы, и через минуту израненные и обессиленные казаки были плотно связаны и приведены к князю. К тому времени подоспел и княжеский толмач.
— Старший кто?
— Я, — Андрей Муратов гордо поднял голову и смотрел князю прямо в глаза. Он прекрасно знал обычаи джунгар — не смотреть в глаза князьям да падать ниц. Но даже побежденный казак остается казаком — вольным человеком, гордым. К тому же за его спиной стояли еще 60 плененных его товарищей, и он не мог показать себя слабым и сдавшимся. Пусть голову рубит. И без того сам себя был готов убить за то, что поторопился исполнять приказ об организации отряда и отправить его в разведку новых земель. Остались бы два десятка казаков в гарнизоне, глядишь, и отстояли бы острог… Да что теперь… После драки кулаками махать нечего…
— Я старший, — Муратов еще выше вскинул голову.
— Казни ждешь? — вкрадчивый голос Доухар-Зайсана звучал почти ласково. Толмач, как мог, старался повторить интонацию своего князя.
— Не боюсь. И братья мои не боятся. На своей земле стоим.
— А не будет вам казни. В плену будете — рабами станете.
Слово рабство острым лезвием вонзилось в сердца связанных пленных. Увидев в их глазах смертельную тоску, князь, не утруждая себя боле разговором, развернул коня и направился к своему шатру.
Его войско переправится через реку в привычном удобном месте и направится в степи в тот же день. А сам он отведет Муратова и остальных пленных к контайши Цэван-Рабдану в виде подарка и в качестве доказательства, что Бикатунский острог разорен и ничто боле не мешает им жить как раньше.
Андрей, ступая в бийскую, не успевшую еще прогреться воду, в последний раз оглянулся на столбы дыма, растянувшиеся вдоль берега. Сквозь их пелену разглядел разрушенные пламенем стены и башни. Вдруг вспомнилось, как его тезка Андрей Попов рассказал ему о пророчестве старого алтайского охотника:
— Яштуру ставите, сырой дом будет, зеленый… Год жизни ему духи отмерят… Джунгары снова с реки придут…
Обмен грамотами
Печальная весть о разорении Бикатунского острога и судьбе его гарнизона до Кузнецка долетела быстро. Михаил Овцын начал свое дознание, мысль о том, что трагедии можно было избежать, не отпускала. Когда узнал, что Муратов поторопился снарядить отряд и численность гарнизона была ослаблена, пришел к выводу, острог потерян его, Муратова, небрежением, о чем и доложил в быстрой грамоте на высочайшее царское имя.
Ответ из Москвы пришел нескоро: Петр Первый в мае — июне 1710 года был занят второй осадой Выборга и главным врагом державы считал шведов. Приграничные рубежи сибирского Юго-Запада еще три года оставались без высочайшего внимания. Свой взор на Восток Петр Первый вновь обратит только в 1713 году, когда Джунгария решила больше не размениваться на мелкие набеги на русские крепости, а начала готовиться к крупному вторжению вглубь России. Цэван-Рабдан в очередной раз вспомнил о том, что он потомок Чингисхана.
Петр Первый в который раз отмерял огромными шагами длину и ширину своего кабинета. Выбор был серьезный и ответственный. Государь размышлял:
— Да, мир с Турцией подписан, но продолжается война со Швецией… и если начнется вторжение в Сибирь, Россия будет вынуждена разрываться между Западом и Востоком… Силенок не хватит, впрочем, как и казны… Значит, будем договариваться мирно…
В Кульжук, ставку Цэван-Рабдана с грамотой, подписанной Петром Первым, направляется посольство. Для его начальника, казачьего головы Ивана Чередова, царь лично составил целый список вопросов, которые надо было урегулировать. И вот-тут то и вспомнилась будущему Императору Российскому весть о сожжённом остроге, выстроенном 4 года назад по его указу.
И Петр потребует от Джунгарского контайши учинить розыск и наказать виновных в разрушении русского острога. Никаких уступок по этому вопросу Чередову предпринимать в переговорах с Цеван-Рабданом строжайше возбранялось.
Однако владыка джунгар оказался столь же жестким в своем мнении. „Белому“ царю он отпишет следующее: „…та земля наша. Острожек тот мы разорили и ныне вновь ставить не дадим…“.
Сколько времени длилась бы сия переписка, неизвестно. Да только Петр вновь обратил свой взор на Запад, а Цеван-Рабдан увяз в войнах с алтайскими племенами и своим извечным врагом — Китаем.
Тем временем от пепелища на месте Бикатунского острога не осталось и следа. Тайга поглотила спорное место, травы и цветы залечили раны, оставшиеся на земле от надолбов и волчьих ям.
Судьба
О судьбе Андрея Муратова — второго гарнизонного начальника Бикатунского острога — почти ничего не известно.
В отдельных исторических документах упоминается о том, что в Джунгарии его лично представили верховному князю и он был отпущен на вольное поселение, а в дальнейшем, спустя годы, вернулся в Кузнецк. Но к службе уже не был допущен.
Что же касается острога, который, как мог и насколько хватило сил, Муратов защищал, то его судьба определится только семь лет спустя после уничтожения. Это будут другие стены, другие люди и другая история…
От автора:
Огромная благодарность бийским историкам и краеведам: Борису Хатмиевичу Кадикову за оставленное наследство исторических фактов и Юрию Сергеевичу Исупову за разрешение использовать в очерках архивные данные, собранные им за многолетний период в государственных архивах нашей страны.