Продолжение писем Екатерины II к барону Фридриху Мельхиору Гримму
В ночь с 1 на 2 января 1779 г.
Коль скоро Раффенштайн (Иоганн Фридрих) будет продолжать свои предложения через посредство Шувалова, он может быть уверен, что покупщицею буду не я; ибо, во-первых Шувалов (Иван Иванович) уже два месяца болен расслаблением в ногах и не выезжает; во-вторых, когда он и здоров, то долго не решается говорить со мною: ему очень жаль моих денег.
В доброе старое время обходились без этих вещей и, соблюдая больше против нынешнего экономию, не имели ни денег, ни картин. Нынешнее время виновато, а доброе старое время надлежит уважать, и он обижается, когда придумают, чего ему самому не пришло в голову. Короче сказать, всякий рассуждает по своему; но, во всяком случае, этим путем продать и купить трудно.
Вдобавок, он сделался так благочестив, что не предложит мне Тициановой Венеры, считая то за грех. Граф Караман (?) утвердил его в состоянии благодати, и благочестие немало способствовало расслаблению ног, так как прошлым летом в Царском Селе он проводил целые ночи, молясь Богу на коленях.
Царское Село, 16 апреля 1779 г.
Если синьор маркиз Гримм захочет сделать мне удовольствие, то он напишет Раффенштайну, чтобы тот сыскал мне двух хороших архитекторов, родом итальянцев, искусных в своем деле, пригласил бы их в службу её величества императрицы всероссийской по контракту, на столько то лет и препроводил их из Рима в Петербург, в виде ящика с инструментами. Он не даст им миллионов, но приличное и сходное жалованье и выберет людей честных и рассудительных, отнюдь не вроде Фальконе (Этьен Морис), ходящих по земле, а не летающих на воздусе (здесь предаваться бесплодным мечтаниям).
Он велит им обратиться ко мне, или к барону Фридрихсу, или к графу Брюсу, или к Эку, или к Безбородко или к черту и его бабушке, лишь бы мне иметь их; потому что все мои стали либо слишком стары, либо слишком слепы, либо слишком медлительны, либо слишком ленивы, либо слишком молоды, либо слишком бездельны, либо слишком большие господа, либо слишком богаты, либо слишком тяжеловесны, либо слишком легкомысленны, словом, все что угодно, только не то, что мне нужно.
Царское Село, 7 мая 1779 г.
Смерть как устала, вернувшись с крестин господина Константина, явившегося на свет 27 апреля 1779 года. Этот чудак заставлял ожидать себя с половины марта и, тронувшись, наконец, в путь, выпал на нас как град, в полтора часа. Старушки, его окружающие, уверяют, что он похож на меня как две капли воды. У меня спросили, кому быть восприемником.
"Всего бы лучше любезнейшему другу моему Абдул-Гамиду, - отвечала я; - но так как турку нельзя крестить христианина, то, по крайней мере, сделаем ему честь и назовем младенца Константином". И вот все кричат: "Константин"!
И вот Константин, толст как кулак, и вот я справа с Александром, а слева с Константином. Подобно отцу Тристрама-Шанди, люблю звучные имена. В греческой церкви дают их только по одному, следовательно, с дюжину еще останется дать. Но этот послабее старшего брата, и при малейшем холоде прячет нос в пеленки.
Царское Село, 29 мая или, может быть, 30-го, 1779 г.
Отговорите вашего статского советника от поездки сюда. Скажите ему, что я хороша только издали, как все мои братья и сестры. Боюсь "робёнов", как огня, после опыта с г-ном Деларивьером (?). Парики у них густы, а у нас париков не носят.
Императрица никогда не даст вам истории, потому что перо у неё не историческое, а пригодное лишь для её ремесла. Но знаете, заговорив мне об Александре (Павлович), вы тронули слабую мою сторону. Прежде я вам писала, что этот князь в добром здоровье, но ныне уже можно прибавить, что он обнаруживает смысл, необыкновенный для ребенка в его возрасте.
Я от него без ума, и если бы можно, всю жизнь держала бы подле себя этого мальчугана. Нрав у него всегда одинаков, потому что он здоров, и этот нрав состоит в том, что он всегда весел, приветлив, предупредителен, ничего не боится и прекрасен, как амуры. Дитя это, - есть предмет всеобщего восхищения, и особливо моего.
Могу делать из него, что мне угодно. Он ходит один. Когда режутся у него зубы, то даже боль не меняет его нрава: смеясь и забавляясь, он показывает, что ему больно. Он понимает всё, что ему говорят. Из знаков и звуков составил он себе язык, очень вразумительный. Самая веселая музыка наиболее его забавляет.
Паизиелло (Джованни) скажет вам, какую роль играет он в концерте, который он иногда устраивает и расстраивает на свой лад; как он приходит просить, чтобы ему сыграли, что ему нравится, и как потом по-своему благодарит.
Петергоф, 1 июля 1779 г.
Г-н обер-камергер (здесь Иван Иванович Шувалов) ездил в Москву (здесь к своей сестре, княгине Прасковье Ивановне Голицыной) и дорогою заезжал во все монастыри. Он днем и ночью молится до истощения сил. Он сделался бледен и тощ, Бог весть, по какой причине. При этом всё ещё хочется удержать за собою старинную славу любезности, в которой, однако про себя он раскаивается. Отсюда вздохи и еще больше нерешительности. Право, жаль на него смотреть.
Что касается до Александра, предоставьте его самому себе. Зачем хотите, чтобы он обдумывал и узнавал что думали и знали до него? Учиться нетрудно; но, по моему, нужно, чтобы голова ребенка и его способности развились, прежде чем оглушат его множеством исторических событий; их тогда надо представлять ему с разбором.
Боже мой! Чего не делает природа, того не можно произвести никаким ученым; но ученье часто заглушает собою прирожденную остроту, и нет ничего хуже людей с натертым умом и знанием, как говорила покойная госпожа Жофрен.
Петергоф, 5 июля 1779 г.
Возможно ли разбирать ничтожные имена, даваемые при крещении? Видно, делать нечего, когда привязываются к этому. Что ж, по вашему, Александра и Константина следовало назвать Никодимом или Фаддеем? Ведь им нужно было имя. Первый назван по имени святого, который есть покровитель его родного города; а второй родился за несколько дней до своего святого. Очень просто, о чем тут толковать? Случилось, что имена эти звучны. Моя ли эта вина? Я вовсе не отрицаю, что гармонические имена мне нравятся.
Последним именем воспалилось воображение рифмачей, которые протрезвонили мне разных разностей. Я им сказала, чтоб они отправлялись пасти гусей и не называли ни кума, ни кумы и оставили меня в покое, так как, благодарение Богу, я храню мой покой посредством ушей. Вы не знаете худшего: по несчастью, первые пять дней, крестник кума имел кормилицу прекрасную как день, родом гречанку, по имени Елену.
Эта Елена, видно, как другая Елена, произвела страшную тревогу. К счастью, Елена заболела, и ее отослали, и тревога, произведенная Еленою, улеглась к великому моему удовольствию. Безбородко (Александр Андреевич) вздумал составить список событий, достопамятных и общественных предметов, за семнадцать последних лет. Он мне принес его в день, когда начался наш семнадцатый год (здесь от 1762).
Этот список довольно объёмист; но я удивилась его краткости и чтобы узнать, нет ли опущений, велела проверить его по каждому ведомству. Например, не упомянуто о работах на Двине в Риге, а они немаловажны и могли бы найти себе уголок в списке. Поутру я законодательствую; потом идут текущие дела. В десять с половиною, Александр, в то время как я одеваюсь.
Говорят, что я образую из него забавное существо, исполняющее все, что мне угодно. Он весел и любезен, сколько можно в его возрасте. Я его не видала четыре дня, и мне было его испортили; но все исправлено к полнейшему удовольствию папеньки и маменьки (ах, это немало!), которые не знали, как с ним справиться.
Царское Село, 30 июля 1779 г.
Какая у нас жара эти два месяца! Боюсь растаять и никогда в жизнь так не потела. Но странно, что здешняя трава нисколько от этого не в накладе, а напротив лучше, чем когда либо. Вчера, на прелестном театре моем, в котором помещается до 500 человек, опять давали "Пульмонию", и я хохотала без умолку, и еще другую пьесу, в которой слова: "Salve, tu domine Argati-phontidas, salutem tibi per me".
Я пою эти слова, и на маскараде 22 июля подошла к Паизиелло и пропела ему его арию, чем он, конечно, пошел хвастать перед своими знакомыми. Святейший Синод был на вчерашнем представлении, и они хохотали до слез вместе с нами. Видите, тогда, как вы дерётесь, мы поем и хохочем: всякому свое в здешнем мире. Однако я желаю от всего сердца, чтобы весь мир пел и хохотал, а о битвах, чтоб не было больше и помину.
У нас распространяется другое зло: это новые губернии. Их будет восемнадцать,- согласно новому преобразованию, имеющему состояться в конце года. Прощайте. Мне надо идти учить Александра азбуке.
Без даты, 1779 г.
Я узнала о кончине Менгса (Антон Рафаэль, живописец) из газет и вскрикнула от горести. Страшно, что все нас покидают, и в деле искусства остаются только "прощелыги". Остановитесь, сударыня, "прощелыги" рядом с Менгсом! Не то скажут: так-то вы ободряете искусства и науки!
Слушайте! Ни вы, ни Раффенштайн, ни испанский посланник, не имеете никакого права на две тысячи скуди, полученных Менгсом чрез посредство обер-камергера. Деньги эти принадлежат неустроенным или малолетним или необеспеченным детям покойного Менгса. Это тайна, которую вам вверяю.
Если хотите или найдете нужным, вытребуйте эти деньги моим именем; но они неприкосновенны, и вы с Раффенштайном действуйте как душеприказчики, положите деньги в рост или как знаете, лишь бы они достались его детям. Вот сколько шуму из-за этих денег! Подумаешь, миллионы.
Я нахожу, что вы искусный негоциатор и ходите как кошка кругом горшка, прежде чем раскроет его. В деле двух архитекторов вы поступали, словно заключали мир или присутствовали на конгрессе. Это несравненно и служит прекрасным образчиком, как вести дела. Любезный Тишбейн (?), с тех пор, как он здесь, представил нам модель одного театра и рисунок другого; один будет построен в Петергофе, а другой в Москве.
Вы знаете, между прочим, что страсть к постройкам усилилась у нас как никогда, и ни одним землетрясением не разрушено столько зданий, сколько мы их строим. Стройка дело дьявольское, она пожирает деньги, и чем больше строишь, тем больше хочется строить. Это болезнь, как запой, или она обращается в какую-то привычку. Теперь я завладела мистером Камероном (Чарлз).
Это шотландец родом, якобит по исповеданию, великий чертежник, напитавшийся древностью и известный книгою о древних банях. Мы здесь устраиваем с ним террасу с банями внизу и галерею наверху. Выйдет прекрасно! Я очень рада, что Кваренги (Джакомо) приедет с женою: будет с кем провести время жене Паизиелло, которая всегда почти одна прогуливается у меня в саду. Я давно уже желала, чтобы ей было с кем гулять.
Поговорим об Александре. Это дитя любит меня по внутреннему влечению. Только что увидит меня, он уже доволен. Что я ему скажу, исполняет в точности. Он перестает плакать, когда я вхожу, а когда весел, при моем появлении веселость его усиливается. Я его наставляю сообразно его понятию, и он уступает моему вразумлению.
Однажды, видя это, князь Орлов удивился и сказал: "Вот дитя, которому еще нет двух лет, которое не умеет говорить, и, однако, его можно вразумить". Но не со всеми он так послушлив.
СПб. 7 декабря 1779 г.
Очень мне жалко, что вы мучаетесь, будучи так долго прикованы к этому болезненному ложу. Троншен (Теодор) со всею своею наукою бессилен против разнообразных проявлений госпожи природы. Относительно темпераментов и способов, лекаря, точно авгуры: встречаясь друг с другом, им всякий раз следовало бы хохотать над собственным невежеством и над доверчивостью остальных смертных.
Хотите, я скажу вам что думаю об этом Тешенском мире, который так у вас возвеличен и о славе, которая, по вашему, подобает миротворителям! В жизнь мою я не приписывала славы делам, о которых было много крику. Всякий кричит или молчит сообразно своей выгоде. Это не то. Слава, которую я люблю, часто всего менее разглашается; ею творится добро не для настоящего только времени, но и для времен будущих, от поколения к поколению до бесконечности.
Эта слава иной раз производится одним словом или одною буквою, прибавленною или опущенною. На поиски её даже ученые люди пойдут с фонарем в руке и стукнутся об неё носом, ничего в ней не понимая, коль скоро нет в них гения, способного к разъяснению. Ах, милостивый государь, перед долею такой славы меркнут в глазах моих все "славишки", о которых бы мне захотели говорить.
Но полно; станем работать втихомолку, будем делать добро для добра, и всему остальному предоставим болтать. Строганов отнюдь не забыл Парижа; он у него постоянно на устах. Вы говорите, что, судя по лицу, императрица все та же; но с некоторого времени она чрезвычайно как любит быть одна. У неё нет своей минуты. Двадцати четырех часов ей мало.
Она много пишет и читает, всё ей некогда, работает без перерыву и все-таки меньше, чем бы хотела. Огромные кипы занимают три полки. Ничего не кончено, многое перебелено, многое в половине, один предмет цепляется за другой, несметные запасы собраны отовсюду и готовы поступить в дело.
Перехожу к "Эпохам Природы" (здесь сочинение Бюффона). Да, тут есть что читать. По-моему это гипотеза, дальше которой до сих пор не простирался ум или вернее человеческий гений. Ньютон сделал гигантский шаг; это еще такой же. Да, милостивый государь, эта книга опять "поддала мне мозгу" (ce vivre-lâ m’a rendu de la cervelle). Как бы я желала, чтобы он всё сказал; мне кажется, что на эпохе человека он еще не совсем опорожнил свой запас.
Правда, что мысль его, прослеженная, становится довольно ясна. Да, да, берега Волги и даже Сибирь наполнены памятниками и могилами, созиданиями всякого рода. Запрещено под смертною казнью разрывать их, потому что в начале сего века и в конце прошедшего от этого несколько раз распространялась зараза. Ах, милостивый государь, Бюффонова гипотеза движет и сотрясает умы.
Я люблю Корнеля (Пьер). Он всегда возвышал мне душу, и мне досадно, когда касаются произведений гениального человека. Пишу это маленькими буквами, чтоб осталось между мною и вами. Пусть всякий делает, как может; но поправлять произведение надлежит исключительно самому автору.
Знаете ли, что к числу величайших уклонений, которым предавался человеческий род, принадлежит франкмасонство. Я имела терпение прочитать, в печати и в рукописях, все скучные нелепости, которыми они занимаются, и с отвращением убедилась, что, как ни смейся над людьми, они не становятся от того ни образованнее, ни благоразумнее. Отличные басни!
И возможно ли человеку рассудительному не кинуть их, после того как они всячески изобличены. История Адонирама так глупа и столько раз была повторяема, что надо бы вместе с ним прогнать к чёрту его вызывателей. И вот чем занимаются герои века, и этот принц Фердинанд во главе их, и столько других и Вольтера принять к ним.
Но возможно ли это, и как они, встречаясь между собою, не расхохочутся! Ваша приятельница, мадам Бухвальд должна быть огорчена смертью маленького принца Готского, которого герцог, велел похоронить у себя в саду на острову, как Жана-Жака Руссо в Эрменонвилле. Мне нравится это, и я желала бы, чтобы такого рода погребение вошло в моду.
1780-й год
11 января 1780 г.
Желая удовлетворить любопытству одного больного, я принялась читать все масонские глупости и нелепости, и так как по этому случаю мне приходилось ежедневно подсмеиваться над многими, то члены масонского братства наперерыв друг перед другом знакомили меня со своим учением, в надежде совратить меня на свою сторону. Все продавцы горчицы приносили мне самую свежую горчицу изо всех стран и изо всех лож, в том числе и новые ребяческие затеи из вашей страны.
Вот покамест мой ответ; в другой раз пришлю, что еще произошло от этого.
Mettez pour Iégende:
Inutile petit moyen
Dont il ne résulte rieu (возьмите себе вместо вывески: бесполезное мелкое средство, которым ничего не достигнешь).
Это чудачество, увеличивая собою общее число человеческих чудачеств, по внешнему виду, есть соединение религиозных обрядов с ребяческими играми. В нем явственно выразилась та страна, в которой оно родилось, т. е. страна, изобилующая монастырями, духовными общинами, правоверующими и не правоверующими, монахами, аббатствами и пр. и пр. Все там находящиеся держатся наилучших обетов.
Тем не менее, в просвещеннейших странах до такой степени дознана польза, приносимая человечеству этими учреждениями, что принимаются рачительные меры к уменьшению числа их. Кто делает добро для добра, какая ему нужда в обетах, чудачествах, в одеяниях неленых и странных? Продавец горчицы, прочитав это, сказал мне: "однако согласитесь, то, что я вам доставил лучше прочего?" На это я сказала: "Ясно вижу, что мудрено вас вылечить, но вы хотите знать, что я о том думаю. Ну, так скажу вам, что если сравнивать, то, по моему, ваше учение еще страннее и нелепее прочих, так как в нем чудачество соединено с ребячеством".
2 февраля 1780 г.
Пожалуйста, пришлите мне один или два или несколько экземпляров "Разговоров Эмилии" (сочинение госпожи д’Эпине), нового умноженного издания, потому что это книга отличная. Пользуясь ею, я заслужила отменное благоволение маленького моего друга Александра. Удивительно, как эта крошка любит слушать, когда с ним говорят разумно.
Так как решено, что у вас хранится склад моих мечтаний, то сего 1-го марта 1780 года, посылаю вам вопросы, касающиеся "Эпох Природы".
Вопросы, пришедшие в голову одному невеже, при чтении "Эпох Природы":
- Вещество, из которого образовались планеты, отторглось от солнца. После такого отторжения солнце умалилось или нет в своем объёме?
- В наши дни возможны ли еще подобные приключения с солнцем?
- Почему же ничего подобного с ним не случилось в течение стольких столетий?
- Комета берет ли у солнца вещество, для того чтоб образовался свой малый мир?
Я вовсе не знаю графа Бюффона, и мне бы не хотелось обращаться к нему с вопросами столь легкими; но вы конечно читали его книгу; пожалуйста отвечайте мне и разрешите мои сомнения.
Полоцк, 21 мая 1780 г., в именины Константина, у которого глаза отменно умные
Я получила тетради "Живописного путешествия по Греции". Тут на каждом шагу видна вражда "Шуазеля с товарищами" против России. Малейшее и самое невинное обстоятельство служит поводом к эпиграммам и словоизречениям, напоминающим собою те сто тысяч книжонок, которые были напечатаны против нас и которые, однако не помешали нам сделать то, что мы сделали.
Обратить внимание на глупости, значит умножить число их. Они должны быть презираемы. Но замечательно в них умонастроение и в особенности закоренелая ненависть к Русскому имени.