Глава 92
Возвращаюсь в палату к Горану Жарковичу и сообщаю, что мы его вылечим.
– Что со мной? – тревожно спрашивает серб.
– У вас язва, прорвавшая оболочку желудка. Вам предстоит пустяковая операция.
– Операция, – задумчиво произносит он.
– Да, вполне обычная… – не успеваю договорить, поскольку вижу, как Горан Жаркович встаёт с койки, снимая назальную канюлю.
– Никакой операции! – заявляет он суровым голосом.
– Подождите, вы не поняли. Я объясню. Это единственный выход…
– Нет, мне уже лучше, – слышу в ответ.
– Это из-за обезболивающего, – поясняю ему. – Но ваше состояние не изменилось. Горан Жаркович, выслушайте меня, пожалуйста, – кладу руку на ладонь мужчины, поскольку он собрался выдернуть иглу капельницы.
– Нет! – отвечает резко, отбросив мою ладонь. – Это вы меня выслушайте. Я не согласен на операцию, и вы меня не заставите. Боли ми курац! – добавляет по-сербски.
Смотрю на него, нахмурившись. Очень не люблю строптивых пациентов. Особенно таких, которые сначала прикидывались вполне вменяемыми людьми, и в какой-то момент их словно бешеная муха укусила.
– Последнее, что вы сказали?
Мужчина поджимает губы.
– Если это оскорбление…
– Я сказал «меня это не волнует». По-русски если, то… катись оно всё к чёртовой матери! – пробурчал Горан Жаркович. – Оставьте меня в покое!
– Хорошо. Но попрошу вас воздержаться от крепких выражений.
Он встаёт на ноги, резко кивнув.
– Почему это вы так окрепли? – спрашиваю чуть иронично.
Горан Жаркович на самом деле только пытается выглядеть выздоровевшим. Делает шаг и стискивает челюсти. Вижу, как ему очень больно. Несмотря на это, мужчина упорно продолжает извлекать из пакета свои вещи и надевает их.
– Послушайте, я пытаюсь вам помочь, – говорю ему как можно спокойнее. – Но не смогу, если вы уйдёте и если не расскажете, в чём дело. Вы даже до дома не доедете. И через час снова окажетесь в этой палате, только в гораздо худшем состоянии.
Горан Жаркович останавливается, так и не надев джинсы. Смотрит на меня сурово, как на врага, но где-то в глубине тёмных глаз начинают появляться нотки доверия. Я смотрю на него и молча жду. Как говорится, «клиент должен созреть». На человека, если хочешь искренности, не стоит давить, как пресс.
Наконец, серб тяжело вздыхает, бросает штаны на койку, усаживается рядом, поморщившись и держась за живот.
– Глупее не придумаешь… – ворчит тихим грустным голосом. – Желчный пузырь. Мой отец верил в современную медицину. Верил врачам и говорил: «Нет проблем! Они быстро всё вырежут, завтра буду дома». Ему было всего 62 года, а он умер из-за дурацкого желчного пузыря. А хирург заверял нас, что операция пустяковая. Раз, два и готово. Потом, выйдя в коридор, он не мог смотреть в глаза моей матери. Сообщил нам, выдавив из себя какие-то хитрые медицинские словечки, а я подумал: «Лживый пёс! Наобещал с три короба и обманул».
Всё это Горан Жаркович проговорил, отвернувшись ко мне спиной и глядя куда-то в стену. Когда закончил свою короткую исповедь, обернулся.
– Напрасно мы ему поверили, Эллина Родионовна, – прозвучал последний вывод. – И как после этого я могу верить вам?
Молчу. Смотрю на пациента и думаю, что любые мои слова он теперь воспримет в штыки. Но сам факт, что мужчина остался, вняв уговорам, уже говорит о главном – хочет лечиться. Вот только решение его пока слишком зыбкое. Говорю сербу, что мне нужно проконсультироваться, и чтобы он пока оставался в палате. Мужчина нехотя соглашается, я же спешу к Роману за консультацией.
Встречаемся в ординаторской. Рассказываю ему о Горане Жарковиче, добавляя в конце, что отец его умер от совершенно другой операции, но особенно не помогло.
– Ты бессильна, решение за пациентом, Элли, – отвечает Шварц.
– Его нужно оперировать. Что делать?
– Я когда-то читал о язвах, которые сами спонтанно зарубцовываются. Поищи в интернете, в научных изданиях. Может, что и прояснится.
– А что если провести диагностику верхних отделов пищеварительной системы? – спрашиваю коллегу.
– Хорошая мысль, Элли.
В этот момент входит Клим Андреевич Багрицкий, капитан из районного управления Следственного комитета. Я пытаюсь уйти, но Шварц останавливает меня и просит присутствовать. «Не хочу с ним разговаривать наедине», – шепчет мне быстро. Вошедший здоровается с нами, я сажусь на диван в уголочке и делаю вид, что занимаюсь карточками больных.
– У меня хорошие новости, – сообщает следователь. – Ваши подозрения не оправдались.
– Что?
– Да, я всех проверил.
– И пациентов, и их семьи? – спрашивает Роман.
– Всех, кто был в списке, который вы составили.
– И ни одной зацепки?
– Доктор, понимаете ли… Обычно люди рады такое услышать. Это бы и на вас бросило тень.
– На меня? – удивляется Шварц, и я вместе с ним.
– Именно, – кивает капитан. – Шли поздно ночью…
– Я уже говорил, что возвращался со смены.
– Да-да, я помню, – равнодушно замечает Багрицкий. – Но и вы подумайте. Кто-то на вас напал, ничего не взял. А может быть, уж простите за откровенность, вы сами кого-то спровоцировали? Отбили чью-то женщину, например, или взяли крупную сумму в долг и не вернули?
Роман молча смотрит на него, желваки играют на скулах.
– Я что-то не пойму: вы пытаетесь меня обвинять в том, что меня избили? – спрашивает ледяным тоном.
– Нет, это просто предположение, – пожимает плечами капитан. – Вы, я вижу, быстро поправляетесь.
– Да, не всё так плохо, как мне казалось, – отвечает Роман.
– Разумеется, мы продолжим расследование.
– Мне пора, – говорит Шварц. – До свидания.
– До свидания, – прощается капитан.
Увидев, что Шварц уходит, спешу за ним. Мне тоже оставаться наедине с этим следователем не хочется. «Мутный тип какой-то», – думаю о нём. Ишь, чего придумал: Романа обвинять! Что за бред?! Хочется обсудить это с коллегой, но он уходит слишком быстро. Понимаю: капитан изрядно испортил ему настроение. И всё-таки оставлять его одного не могу и тороплюсь следом.
Шварц поднялся на лифте на крышу, подошёл к парапету и стоит, опираясь на трубу одной рукой (вторая по-прежнему в гипсе) и глубоко дышит, глядя в даль.
– Рома, – обращаюсь к нему.
– Я идиот, Элли, полнейший идиот, – говорит он, увидев меня. – Напал не озлобленный пациент. Не родственник больного… Я думал, что всё запомнил. Соберу головоломку, как Шерлок Холмс, докопаюсь до истины. Но в Следственном комитете, видимо, считают, будто я стал жертвой случайного акта насилия. Или даже сам спровоцировал это.
– Рома, ну ты же знаешь их. Им надо поскорее закрыть дело и отчитаться. И дело наверняка не в пациенте. Ведь так?
– Я думал, что, выполняя свою ежедневную работу, – с горечью отвечает Шварц, – я не являюсь жертвой. Лечил жертв, оперировал их, когда они были похожи… на куски мяса. Но истина в том, что кусок мяса – это я сам.
– Мы не можем об этом думать, Рома. Потому что мы ответственны за других. Мы знаем, что каждый день какой-нибудь ребёнок попадает под машину, а какой-нибудь родитель не возвращается с работы, поскольку угодил на больничную койку или что похуже. И если мы будем думать, что и нас рано или поздно ждёт беда, то не сможем выйти на улицу.
– В том и дело, – возражает Роман, – что беда нас ждёт.
– Нет, Рома. Ты ошибаешься. И совсем не дело хирургу страдать фатализмом, – я чуть улыбаюсь, стараясь настроить коллегу на оптимистический лад.
– Да… Наверное, Элли, ты права.
Я ухожу, а Роман остаётся на крыше думать.
Когда возвращаюсь в отделение, мне приносят снимки серба. Опять нужна консультация Шварца, но ведь… к моей радости, он выходит из лифта, иду к нему.
– А где, кстати, твой больной с прободной язвой? – спрашивает он первым. По лицу вижу: успокоился. – Его давно пора прооперировать.
– Об этом я и хотела поговорить. Он отказывается от операции.
– Никто не хочет под нож. Ну и что?
– Я выяснила, что операция ему не требуется.
– Ещё как требуется! – возмущается Шварц. – В его животе дыра. Если её не устранить, возникнет риск перитонита, сепсиса, смерти.
– Да, – отвечаю и показываю снимок. – Язва есть. Но не прободная. Она спонтанно зарубцевалась.
– Этому больному нужна операция, – чуть более нервно, чем полагается, говорит Роман. – Кто назначил общую диагностику?
– Я.
– Значит, надо было уговорить его.
– Он отказался…
– Операция необходима, – твердит Шварц.
– А может и нет. В одной статье доказано, что его можно лечить терапевтически. Этого он и хочет.
– Разве важно, чего он хочет? – удивляется хирург.
– Да. По-моему, важно.
– Ты ошибаешься, Элли. Смысл нашей работы в том, если ты, прости конечно, до сих пор этого не осознала, чтобы установить, что нужно пациенту, и чем мы можем помочь. Мы – хирурги, и мы режем. Режем!
Он разворачивается и уходит. Останавливаю его голосом:
– Рома, если я как врач нахожу средство, приемлемое для моего пациента, я могу им воспользоваться. Вряд ли стоит резать только потому, что я и ты это умеем.
– Меня беспокоит, Элли, – Шварц делает размеренные шаги навстречу, – что пациент рискует жизнью из страха согласиться на простую операцию. Но ещё больше меня беспокоит то, что ты ему потворствуешь.
После этого, поджав губы, хмурый Роман уходит.
Всё-таки не показалось. Нападение изменило его. Не в лучшую сторону.
Я возвращаюсь к сербу и рассказываю ему о результатах диагностики. Горан Жаркович слушает недоверчиво, но в конце даже улыбается. Ещё бы! То, чего он так боялся, делать не нужно. Правда, сама не слишком верю – в данном случае – в успех терапевтического лечения. Но при чём тут я? Главное, чтобы больной верил.
Рабочий день заканчивается, предвкушаю возвращение к своей Олюшке. В дверь стучат. Отвечаю, что открыто.
– Здравствуй, Элли, – в дверном проёме оказывается… Борис с шикарным букетом роз.
– Здравствуй, – отвечаю, поражённая до глубины души. Я прошлый раз не смогла с ним встретиться, после не позвонила даже, чтобы извиниться, а он… – Прости, я тогда…
– Всё понимаю, видел.
– Что видел?
– Как вы тут кружитесь с больными, – отвечает Борис с улыбкой. – Я жду тебя уже два часа.
– Но почему не подошёл? Не позвонил?
– Хотел сам посмотреть.
– Ну и как?
– Впечатляет, – он подходит и вручает мне букет. – Ты собираешься домой?
– Да.
– Тогда поехали?
– Я на машине.
Борис продолжает улыбаться.
– Сегодня я тебя покатаю.
МОЙ РОМАН "ПОДЖИГАТЕЛЬ" – рекомендую к прочтению! Бесплатно!