Прошло время. Много воды утекло. Много нового случилось в деревне. Начали возвращаться с фронта мужики. Нет, не все. Кто-то сложил свою голову и остался навечно в чужой земле. Кто-то продолжал служить в Германии, кого-то перебросили на Дальний Восток. Но в каждом доме люди надеялись и верили, что придет срок и на пороге родного дома появится дорогой человек.
Любка с матерью ждали Ивана. Уже после победы получила Фрося весточку от него, совсем коротенькое письмецо. Писал муж, что скоро вернется. Он уже в годах, не оставят его дальше служить. Фрося как воды из родника напилась, когда прочитала это письмо. Она словно помолодела.
Решила, что к возвращению мужа надо хорошенько прибраться и в избе, и во дворе, и в огороде чтоб все росло. Все свободное время вдвоем с Любкой они чистили, скребли, белили, мыли. Наконец вздохнули облегченно. Все сделано у них, придраться не к чему. А как увидели, что все переделали, так Фрося и загрустила. Время-то сколько прошло, лето к своему зениту катится, а Ивана все нет. И писем тоже нету.
Стали Фросю нехорошие мысли одолевать. Ведь написал он, что скоро придет, а все нет и нет. Вдруг случилось чего. Выйдет вечером Фрося на улицу, когда солнышко спрячется за макушками дальнего леса. Тихо, только комары пищат да майские жуки над головой, как самолеты пролетают. Смотрит Фрося на дорогу, не идет ли кто там. Вглядывается, пока ночь над деревней не опустится. Ничего не видно станет, тогда только и домой идет.
Любка смотрит, как мать переживает, да чем ей тут поможешь. Сидит как-то Фрося на завалинке своего дома, к стене прислонилась, закрыла глаза, а перед глазами, как в кино, вся ее жизнь проносится. Сидела, сидела, даже не заметила, как задремала. Сколько она так просидела, неизвестно. Но темно уж на улице стало, только небо за лесом краснело от закатного солнышка словно зарево.
Очнулась Фрося от сна, показалось ей, что кто-то смотрит на нее, во сне почувствовала. Глаза открыла, голову встряхнула. Вроде кто-то рядышком с ней сидит. Со сна не поймет, то ли кажется ей это, то ли на самом деле мужик какой-то рядом присел. Глаза руками потерла, а мужик вдруг ее в охапку схватил и ну обнимать. Фрося с перепугу отбиваться начала, руками отталкивается, но голос “Фрося” она бы из ста голосов отличила. Голову назад откинула, в глаза заглянула, а они такие родные, такие любимые смотрят на нее и смеются. Обмякла женщина в его руках. Только и смогла произнести “Иван!”. А потом слезы рекой хлынули. Иван, Иван ее вернулся. Обнимает он ее, целует, а Фрося и слова выговорить от счастья не может.
- Как ты так тихонько подошел, что я не слыхала.
- Да я уж минут десять сижу с тобой рядышком. Руки так и тянутся обнять, а сам думаю, пусть проснется, пусть удивится.
- Пошли в избу скорее. Любка то еще не знает ничего. - Заторопилась Фрося в дом.
Люба хотела за матерью на улицу идти. Чего сидит, ничего уж не видно. только комаров кормит. И вдруг заходит в избу сияющая от счастья мать, а за ней отец. Люба сначала и не распознала его. Борода курчавится, а волосы поредели, да седые стали. Даже в плечах вроде шире стал.
- Тятинька! - и Любка бросилась отцу на шею.
- Ой, Иван, ты, чай, голодный с дороги. Сейчас мы тебя накормим.
Фрося суетилась на кухне, достала из печи чугун, резала хлеб на ломти.
- Хлеб-то мы теперь, слава Богу, почти всегда без травы едим. В том году урожай был и на трудодень зерна хорошо выдали. Садись, садись, ешь давай. Как , чай, по своему то соскучился.
Фрося достала бутылку зеленой. Давно уж припасла на такой случай. И вот пригодилась. Как за встречу долгожданную не выпить. Иван опрокинул целый стакан, крякнул, утерся рукавом и занюхал хлебом.
- Хорошо то как дома. - проговорил он и начал с аппетитом хлебать Фросины щи.
Мужики, как с войны приходили, потом гуливанили долго, расслаблялись, привыкали к мирной жизни. Бабы после таких гуляний другой раз и не рады были, что мужик домой вернулся. Были и такие, которые руки распускали и жены их прятали синяки от людей.
Иван и по молодости не больно любил такие гулянья. А сейчас как глянул, сколько дел впереди, так и совсем про это не вспоминал. Прошел по деревне, заглянул на ферму. Все за годы войны пообветшало. Некогда гулять. Работать надо. Через пару дней пошел к председателю.
- Руки работы просят. Ставь меня на старое место, хоть плотником, хоть столяром. Да бригаду надо собирать. Другая жизнь начинается, новая, без войны. Поднимать хозяйство надо.
- Вот, Иван, спасибо тебе. А то ведь других мужиков зову на работу, а они только отмахиваются от меня, как от назойливой мухи. Погоди, говорят, дай нагуляться.
Фирка так и жили у Ольи. А чего им искать лучшего места. Олья и с ребятишками поводится. Фирка продолжала работать с быком на пару. Хоть и поговаривали, что скоро всех быков на лошадей заменят, да когда это будет. А Гришка истопником работал на ферме. После того страшного дня старался он быть всегда поближе к своей Глашеньке. Люди удивлялись, и чем это она его приворожила. Словно телок за ней ходит. Ветру на нее не дает дунуть.
Валька вскоре после пожара, собрала ребятишек в охапку, одежонку, какую люди добрые дали в узлы навязала, и подалась в город, свое счастье искать. Деревенские говорили, что видели ее в городе, вроде работает где-то. Да особо ей и не интересовались. Уехала и слава Богу. Кто ее знает, чего такой бабе в голову взбредет. Пусть уж подальше от них живет. Все спокойнее. А то мужики начали возвращаться. Как бы снова греха не вышло.
В воскресенье пошла Люба к своей подруге. Давно уж у нее не была. Как из больницы ее привезли, частенько захаживала. А потом закружило, завертело, дела домашние навалились. Идет мимо Веркиного дома, хозяйка возле дома стоит, в улицу поглядывает. Увидела Любу, разулыбалась. Животик под фартуком заметно большенький стал, лицо расплылось. Видно уж всем, что баба на сносях.
- А Фирка только сейчас домой ушли. Вот вышла их проводить, да так и стою. День-то какой сегодня хороший. Девки с отцом ушли сено косить. Меня на хозяйстве оставили. Гришка тоже с ними пошел. Так-то быстрее управятся. Поспешать надо, пока вёдро стоит. А у вас то, слышала, Иван пришел.
- Да пришел. Мама все глазоньки выглядела его дожидаясь. Каждый вечер сидела да ждала на завалинке. Я уж за нее переживать начала. А она как знала, что вечером придет.
Постояла еще немного с Верой, пошла дальше.
Домик Ольи прятался в кустах сирени. Сирень давно уж отцвела, но листья скрывали его от чужого взгляда. Кто не знает, так даже и не подумает, что там дом стоит. Фирка из окошка увидела подругу, выбежала ее встречать с Танькой на руках.
- Ух ты, какая выросла! - Удивилась Люба. - Как ты ее таскаешь. Все руки чай отвертела.
- Ничего, своя ноша не тянет, - рассмеялась Фирка.
Вслед за матерью выбежали в одних рубашонках мальчишки.
- Тетка Люба пришла! - подпрыгивали они около Любы.
- Это чего вы, женихи, без штанов бегаете?
- Только переодевать их начала и ты идешь - заступилась за своих “женихов” Фирка.
Они зашли в дом.
- Дай хоть я Танюшку подержу.
Малышка сначала закуксилась, не хотела с материнских рук уходить, а потом увидела у Любы на платье большую пуговицу, принялась изучать ее. Люба прижимала девочку к своей груди. Та что-то лопотала на своем языке, а Любе было так тепло в груди от этих маленьких пальчиков, пытающихся открутить ее пуговицу, от этого лепета. Глаша что-то рассказывала о себе, о Гришке, о работе. А Люба видела перед собой счастливую женщину, которую полностью устраивала настоящая жизнь. Пусть порой трудно, иногда и голодно, но Фирка просто светилась счастьем. Люба подумала про себя, что она тоже хочет такую малышку, чтоб так же сидела она у нее на руках и откручивала пуговицы и лепетала, лепетала что-то свое.
Глаша вышла проводить подругу. Оставила Таньку с Ольей, ребятишек играть на полу. Они шли по чуть заметной тропинке. Говорить ни о чем не хотелось. Просто шли и каждая думала о своем. А потом Глаша почти шепотом ей сказала.
-Я тебе секрет свой скажу. Только ты пока ничего никому не говори. Не могу я больше держать это в себе. Знаю, что ты не разболтаешь. Похоже, что у меня скоро ребеночек родится. Ну не совсем скоро, но все равно. Гришке пока ничего не говорю. А вдруг я обманываюсь. Вот уж как точно узнаю.
Люба обняла подругу.
- Фирка, хорошо то как. Я так рада за тебя. Бог даст, ты не ошибаешься. Не переживай. Конечно я никому не скажу. Это же твой секрет. Я только радоваться за тебя буду.
Молодые женщины обнимались посреди тропинки. Вдруг у Любы из глаз покатились слезы.
- Фирка, я тоже хочу чтоб у меня кто-то был. Да видно мне только мечтать об этом остается. Видно век мне одной куковать.
- Погоди, не реви ты. Олья же и тебе судьбу нагадала. Встретишь ты ее, свою судьбу. Надо только верить.
- Кто знает, сколько ее ждать то, судьбу эту. Я уж старухой буду. А я сейчас ребеночка хочу.
- Так родить тебе надо.
- От кого? Как Валька я не хочу. Чтоб потом вся деревня гадала, чей это ребенок. Нет. Так я не могу. А как я не знаю.
Женщины разошлись. Люба шла и думала, почему только сегодня у нее такая мысль появилась. От того что дитя чужое на руках подержала? Иди от того, что у ее подруги будет малыш. Отчего только сейчас ей до боли, до дрожи в теле захотелось иметь ребенка. Ведь сколько времени прошло, как ушел Алеша. Да, она жалела, что не успели они родить, а потом как-то успокоилась. А теперь такая волна желания нахлынула. Даже дышать тяжело.
С этого дня навязчивая мысль не покидала Любкину голову. Она стала плохо спать ночами. Все лежала и думала что же ей делать, как быть. Фрося заметила, что с девкой опять что-то неладное творится. Опять ходит сама не своя. Заболело материнское сердце. Иван пришел, жить бы им да радоваться, так другая напасть.
Все-таки не удержалась Фрося. Подсела к дочери, когда отца дома не было. Завела свой разговор. Люба сначала отнекивалась, говорила, что все у нее хорошо, но потом не выдержала, разревелась и как на духу выложила все матери. Вот задала задачку дочь. Вроде и ответ простой. Мужики-то приходят, молодые тоже. Да ведь у всех семьи. Даже если и тайком что-то сделать, все равно узнается, Любке потом житья не дадут в деревне. А те, что неженатые, их и на дух не надо. Пьют да гуляют. Потом еще и Любку позорить начнут.
Вот уж никогда не думала Фрося, что придется ей думы такие думать. До войны такое сказала бы Любка, так взяла бы Фрося ее, да и выпорола за бессовестные мысли. А сейчас обнимала дочь и думала, что бы им такое придумать.