Продолжение "Воспоминаний" Евгения Петровича Самсонова (адъютанта А. Х. Бенкендорфа)
Не стану в подробности описывать наше постепенное движение к месту первоначального нашего назначения (здесь первый польский поход 1831), которым был город Вильна. Маршрут наш вел нас из Петербурга на Ямбург, Нарву и т. д. к остзейским, а потом польским провинциям. Во всех городах, городках и сколько-нибудь просвещённых местечках, нам готовились подобающие Императорской гвардии, а в особенности Преображенскому первому её полку, встречи и угощения, обеды, балы и проч.
Я помню, что мы пришли в маленький городок Вилькомир (Литва), жители коего, не желая отстать от прочих своих собратий, разослали нам приглашения на бал следующего дня, а в день нашего вступления в город было объявлено представление в театре.
Разумеется, мы все, офицеры и подпрапорщики, не пропустили случая посетить и то и другое. Началось с театра, в котором мы вынуждены были сидеть в шубах, так как это было старое, ветхое, деревянное здание и, кажется, без печей; сидеть нам действительно было не очень покойно на деревянных скамейках, но зато актеры, закутанные по образу и подобию нашему, во всё, что у них имелось тёплого, представляли собою редкий пример привычки к сцене и необычайной развязности в движениях.
Несмотря на таинственный полумрак, царствовавший на сцене от нескольких зажженных за кулисами свечей, нельзя было не заметить их выразительных гримас, относившихся к публике, а иногда угрожающих жестов, обращенных к несогласному и фальшивейшему оркестру.
Сначала мы сидели довольно смирно, но впоследствии нами овладел общий восторг, и офицеры наши начали выражать вслух те впечатления (разумеется, приятные), которыми они были преисполнены, к немалому удовольствию, как самих актёров, так равно и прочей публики, наполнявшей театр.
Наконец, дошло до того, что в одном из антрактов, кто-то намазал салом смычки вышедших музыкантов, и, при всём их усердии и старании, ни увертюра следующего акта, ни аккомпанемент певцов состояться более не могли. Счастливая выдумка была вознаграждена громкими рукоплесканиями и общей радостью, выраженной гомерическим смехом.
Это театральное представление дало нам ясное понятие о весёлом расположении духа вилькомирского общества, так что на другой день, отправляясь на званый бал, мы уже знали, с кем имеем дело и также и приготовились. Действительно, бал был совершенно в характере театрального представления, и мы, напрыгавшись и нахохотавшись досыта, далеко за полночь возвратились по домам, многие офицеры в сюртуках нараспашку, по причине неимения всех своих пуговиц, розданных на память или в сувенир, как они выражались, вилькомирским дамам.
Наконец, мы выступили далее, получив маршрут до границы Царства Польского, местечка Тихоцын. Очень забавно, что один из наших офицеров, поручик Языков (Александр Петрович), встретив в обществах Вильны какую-то барышню по имени Эмма, так ею восхитился, что в продолжение всего дальнейшего похода писал это имя на всех недвижимых предметах, попадавшихся на дороге, т. е. на верстовых и других столбах, на корчмах и домах: на темных - мелом, а на белых - углем, всегда имевшимися у него в запасе, и это продолжалось до самых стен варшавских укреплений, которые судьба предназначила ему брать штурмом с вызванными от всех полков гвардии охотниками; так что по частым надписям на дороге "Эмма" всегда легко можно было отыскивать место расположения Преображенского полка.
С выступлением из Вильны, удобства нашего похода много изменились; мы пошли уже не поротно, как до того времени, а целым полком совокупно; вследствие чего размещение наше по квартирам было несравненно хуже, но зато общество офицеров становилось многочисленнее и разнообразнее.
Не доходя до Тихоцына, пункта нашего назначения, за три, или четыре дня, получено было у нас приказание "ускорить наше движение", "форсированным маршем спешить в Тихоцын", там оставить все наши повозки, переложить необходимые для нас вещи на вьюки и тотчас же следовать далее уже на военном положении, не полком, а целой дивизией, в полном её составе и с артиллерией, и располагаться уже не по квартирам, а на бивуаках.
В исполнение этого приказания, мы, все три остающиеся перехода сделали в один и, измученные до невозможности, пришли в Тихоцын ночью; тут нужно было неотложно хлопотать об устройстве вьюков, которые у нас вовсе не были заготовлены, о сдаче повозок и проч. и проч. и на другое утро выступать уже в боевом порядке.
Правда, что участие моё в этих хлопотах было не очень отяготительно, вследствие состоявшей надо мной бдительной опеки капитана Шрейдера и приставленного ко мне дядькой унтер-офицера Ивана Журавлева; но все-таки мне немного удалось уснуть в эту памятную ночь, а на другое утро я, вместе со всем выступающим войском, опустил в мое целомудренное ружье первую, грозную, на врага отечества, пулю.
Не припомню, в каком именно месяц это было; но весна чувствительно вступала уже в свои права, грязь была невылазная, и дождь не переставал лить, кажется, целую неделю. Промоченные до костей, мы продолжали подвигаться форсированным маршем вперед; поспешность так была велика, что для отдыха нам давали не более 4-5 часов ночи на сырой земле, и нередко случалось, что только солдаты лишь усядутся обедать, вдруг раздается команда: "Вываливай кашу! Надевай ранцы!" И опять вперёд.
К довершению удовольствия этого трудного путешествия, артиллерия наша беспрестанно вязнет в грязи, и наших людей заставляют, по пояс в воде, вытаскивать огромные батарейные орудия.
Одним словом, мы все до того были изнурены и измучены, что в один прекрасный дождливый день, когда очередная рота, шедшая во главе колонны, занималась вытаскиванием загрязшей артиллерии и тем остановила наше шествие, все, от генерала до последнего солдата, ринулись на размокшую землю, и в одно мгновение все заснули мертвым сном.
Это было на рассвете; артиллерию вытащили, и она отправилась на указанную для всей дивизии позицию. Тут только хватились, что в дивизии одного полка не хватает. Где Преображенский полк? Не видал ли кто Преображенского полка? Адъютанты скачут во все стороны, и один из них наталкивается, наконец, не "на двенадцать спящих дев", а на двенадцать благополучно почивающих рот лейб-гвардии Преображенского полка.
В особенности дождь и сырость мучили нас; рубашки наши не просыхали, и неоднократно нам приходилось их менять на открытом дожде. Мы никак не могли разъяснить себе причину этого "спешного бегства вперёд", продолжавшего целых 7 или 8 дней; но разгадка эта скоро сама представилась глазам нашим в виде свежего, только что покинутого поля сражения.
Оказывается, что, в предвидении генерального сражения с поляками под городом Остроленкой, нас торопили на помощь сражавшихся армейских войск; но к несчастью, при всём нашем усердии, мы все-таки опоздали и явились уже на оставленный театр горячей и стойкой битвы.
Это было для меня первым в моей жизни зрелищем поля сражения и потому глубоко врезалось в моей памяти. На 8-й день, или правильнее на рассвете 8-й ночи, измученный, мокрый, дремал я сидя на своей верховой лошади, неправильное движение которой заставило меня открыть глаза: передо мною лежал тяжело раненый русский солдат, с оторванными с левой стороны рукою и ногою; лицо его выражало невыносимое страдание.
"Ради Бога, - обратился он ко мне при моем приближении, - пристрелите меня, или прикажите вашим солдатам меня штыком приколоть, мочи моей не хватает". Сердце облилось во мне кровью, и беспомощный я отвернулся от несчастного.
Немного далее, такой же страдалец, подполз к случайно попавшемуся камню и, ударяясь об него головою, старался лишить себя жизни. Тут и там в разных положениях были разбросаны мёртвые тела убитых людей и лошадей, обломки лафетов артиллерийских орудий, кое-где ещё дымились скорострельные трубки взорванных гранат и проч. и проч.
При этом мне представился случай повидать и подивиться хладнокровию и философии нашего солдата: почти ни одного мёртвого тела не видно было в полной одежде, у иного была снята шинель, у всех - сапоги, а иной лежал и совершенно нагой. Это товарищи, оставшиеся в живых, рассчитывая, что "на том свете" не нужны ни сапоги, ни одежда, разоблачают покойников, теряя из виду, что завтра, может быть, и им эти вещи будут совершенно бесполезны.
Хуже всего то, что иногда и живые еще, но безнадежные, оставляемые за недостатком перевозочных средств, на произвол судьбы, подвергаются таковому же разоблачению, и эти несчастные, в добавлению к неистовым страданиям от тяжких ран, принуждены еще мучиться от холода.
Я видел двух страдальцев в этом положении, сползшихся рядком и вместе покрытых одною шинелью, и то были: поляк и русский! "Видно, смерть примиряет всех", подумал я, покидая это печальное зрелище, произведшее на меня такое сильное впечатление, что много лет после, я, без лихорадочного чувства, не мог видеть рассвета, ежели мне прежде не удалось уснуть.
Дела наши в Польше шли очень плохо. Выступая из Петербурга, мы имели твердое убеждение, что, прежде даже, чем мы успеем дойти до первого пункта нашего назначения, т. е. до Вильны, мятеж будет усмирен, и нам, к общему сожалению, не придется и пороху понюхать; а ежели, паче чаяния, поляки удержатся до прибытия гвардии, то "мы их, просто-на-просто, шапками закидаем".
На поверку же вышло совсем не то: поляки держались не только против наших войск, но даже нередко случалось им выигрывать сражение. По крайней мере, слухи из армии, до нас доходившие, были крайне неутешительны. Мы все, не только офицеры, но и солдаты горели нетерпением сразиться с неприятелем; но это все как-то не удавалось: нас постоянно передвигали с места на место, и мы всё приходили или слишком поздно или рано и неприятельские выстрелы слышали только издали.
Дошло, наконец, до того, что вся гвардия, под командой Великого Князя Михаила Павловича, очутилась отрезанной от действующих войск, и всякое сообщение с главнокомандующим было одно время прервано.
В один прекрасный день (при этом случае, раз навсегда считаю нужным оговориться, что по предмету хронологии я сильно прихрамываю, и память моя положительно отказывается именовать, как некоторые местности, в которых совершились какие-либо происшествия, так равно и месяцы и числа, в который эти происшествия совершились; конечно, я легко мог бы извлечь эти сведены из моего послужного списка, но признаюсь откровенно, мне этого крайне не хочется, потому что я не имею претензию писать историю, а просто рассказываю свою жизнь со всею ее обстановкой, так как она представляется моей памяти).
За сим продолжаю мой рассказ. Итак, в один прекрасный день весь гвардейский корпус получает приказание, как можно скорее ретироваться и, переправившись чрез реку Нарев, построиться в боевой порядок. Зачем, для чего? Неизвестно! Но тем не менее приказание исполняется в точности: все полки, почти бегом, наталкиваясь один на другой, переходят через мост в версту длиной и располагаются на другом берегу Нарева.
Прошло часов пять после нашего постыдного бегства от мнимого неприятеля, все успокоились, ружья были составлены в козлы; солдаты, отобедав кто как мог и как умел, отдыхали, растянувшись на земле. Дядя Николай Александрович (Исленьев), со своим полковым штабом, в числе коего я всегда был непременным членом, сели за стол, и только что нам подали суп, вдруг... пушечный выстрел, потом другой, третий! Все вскочили, тревога! Что такое? "Надевай ранцы, разбирай ружья", - раздается команда.
В пять минут вся гвардия была в строю. Первым зрелищем представился нам лейб-гвардии кирасирский Его Величества полк, несшийся марш-маршем через мост с той стороны Нарева, с полковым его командиром генерал-майором Ж. впереди, грозно державшим в правой руке пистолет. Сзади их, в дальнем еще расстоянии, начинали показываться на возвышении вытягивающиеся неприятельские войска, выставившие вперед два орудия, - причину всей этой тревоги.
Храбрый генерал Ж., проходя мимо нас со своим полком, был порядочно нами ошикан и осмеян. Суть дела оказалась вот в чем: мы были, как я выше сказал, лишены сообщения с действующей армией и наш корпусный командир поставлен был в необходимость действовать самостоятельно, а потому при штабе его состояли разные шпионы и разведчики, посредством которых он получил сведение, что значительный отряд польских войск направляется нам в тыл с целью отрезать нас от Нарева, т. е. от нашей границы.
Во избежание исполнения неприятелем этого плана и была совершена нами слишком быстрая переправа; а кирасирский полк, оставленный на том берегу в виде аванпостов, преисполненный своих казарменных привычек, счел нужным расседлать и размундштучить своих лошадей, а самому расположиться на отдых.
Неожиданно потревоженные ядрами подошедшего неприятеля, кирасиры, имея во главе своего командира, бросились спасаться, кто как может.
Когда поляки показались из-за горы и развернули на возвышенности свои силы, выдвинув предварительно вперед два орудия, беспокоившие нас своими ядрами, то, предполагая в них намерение атаковать нас через реку, нас построили в боевой порядок и вызвали вперед застрельщиков, в числе коих находились все наши подпрапорщики добровольцами, а следовательно и я.
Радость, по истине, была общая; наконец-то, мечтали мы, удастся нам показать себя в действительном деле и заслужить или пулю в лоб, или крест на грудь. Но, увы! Ни того ни другого не случилось; да и не могло случиться, по соображению обстоятельств: не успев отрезать нас от Нарева и атаковать в тыл, неприятель не имел никакой возможности, да и надобности, вести атаку с фронта на свежий, готовый к бою и отборный гвардейский корпус, переправляясь через быструю, широкую и болотистую по берегам реку, без всяких других средств, кроме узкого и длинного моста.
Мало того, для вящей еще нашей безопасности, по распоряжению нашего начальства, мост был взорван, причем совершенно напрасно были убиты ядром Семёновского полка поручик Криднер и несколько нижних чинов, и таким образом всякая переправа делалась немыслимой.
Не менее того, мы продолжали стоять в ружьё, выстроенные в боевой порядок на самом берегу реки и тем служить мишенью для двух выставленных против нас польских орудий; наша артиллерия в числе нескольких батарей нещадно громила эти дерзкие орудия, которые ей, действительно, удалось сбить и заставить молчать по истечении двух или трех часов ожесточенной пальбы.
Мы же все это время оставались, ежели неравнодушными, то совершенно безучастными зрителями, имя удовольствие от времени до времени получать неприятельские ядра в наши невинные колонны, уносившие наших людей.
Наконец, кто-то из штабных подал благой совет корпусному командиру: отложив излишнюю и бесполезную храбрость, отодвинуть корпус на несколько сажен далее; и, действительно, при совершении этого маневра, неприятельские ядра, рикошируя по шоссе и не долетая до строя, завязали в находившемся перед нами болоте, так что денщики наши, лишенные всякого более полезного занятия, бегали вырывать их руками.
Тем и кончилось это пресловутое дело гвардейского корпуса под местечком Жолтки, о котором всякий может прочитать в любом из наших послужных списков с повествованием о нашем мужестве и храбрости, оказанных при этом случае. Впоследствии времени, мы крайне были удивлены, узнав, что многие из состоявших при штабе гвардейского корпуса, да чуть ли и не сам корпусный командир, получили значительные награды за это победоносное дело.
Вот как часто пишутся боевые реляции! Вот как часто жизнь и судьба многих людей зависят от большей или меньшей распорядительности начальника! Вся гвардия была преисполнена великолепным духом; мы все, до последнего солдата, жаждали подраться, и нас не пускали! Мы бы, кажется, проглотили этот дрянной польской отрядишко с его двумя пушками, а нас заставили ретироваться перед ним; да еще после как бы в насмешку, награждают и восхваляют за храбрость!