Развал?
Развал?
Полковник Писичкин, командир части, надумал провести вечер вопросов и ответов. Имеется в виду, солдатских вопросов и его ответов. И вот уже Лузнецов дает мне поручение, чтобы я заранее собрал солдатские вопросы. Это чтобы не было никаких неожиданностей.
Ну, я и пошел «по людям» - какие они вопросы готовы были задать начальнику части. А некоторые и вправду интересные:
- Почему в караулке рваные сапоги и ходим с мокрыми ногами?
- Почему дают мало сахара в караул?
- Когда нам, наконец, построят настоящий спортгородок?
- Когда нам посещать магазин?
- Почему в перловке черви?
- Будет ли вводиться новая форма?
- Будут ли расформировывать дивизион?
Это я привел вопросы, которые Лузнецов забраковал. Что-то ему не понравилось и в последних вопросах – наверно, совсем не хотел напрягать командира части.
И сам вечер прошел довольно вяло. Вопросы, оставленные Лузнецовым, никого особо не интересовали. (Типа, когда наша кадрированная часть будет полностью укомплектована штатом).
Но я все-таки задал свой «незапланированный» вопрос. Спросил, нормально ли это, когда мы в порядке укрепления дисциплины перед завтраком делаем с песней лишний круг вокруг столовой. А то и два-три… А потом не успеваем толком поесть.
Писичкин как-то брезгливо или даже обиженно посмотрел на меня. Или мне это так показалось – у него всегда какое-то брезгливо-обиженное выражение лица.
- Этот ефрейтор, этот вроде бы отличный солдат, задал совсем несолдатский вопрос… - начал он и далее обрушился с целой тирадой об отсутствии должной дисциплины.
Но он, что называется, «накаркал».
У нас действительно пошел какой-то шквал происшествий, связанный с нарушениями дисциплины.
Вот Витек Фомяков – да тот самый! – спал днем на вышке, где его и застал разводящий вместе с начальником караула.
Вот дембель Мондрашев нарушает распорядок дня, постоянно огрызается и грубит офицерам и даже позволяет себе не повиноваться тому же лейтенанту Губному, своему командиру взвода.
Вот еще один спящий на посту – на этот раз застуканный ночью проверяющим – Еванченко.
Или Капин – штабной молодой солдатик-карась, которого сразу забрали в штаб писарем, и он успел там отметиться разнообразными фото на фоне секретных штабных карт…
Ну и так далее…
Мы не успевали проводить комсомольские собрания по обсуждению персональных дел. Выговора, строгие выговора, строгие выговора с занесением в учетную карточку… Все эти наказания сыпались налево и направо, но мало помогали.
И как вишенка на торте – как раз в дежурство по части того же Писичкина – напился Усесик (тот самый, сбежавший из части год назад), да еще и попался последнему на глаза.
Тот рвал и метал, а потом драл офицеров.
И вот после такой взбучки Лузнецов, что называется, «отыгрался». Увидя меня – он толкнул меня в грудь так, что я едва удержался на ногах:
- Ты – тумбочка дубовая! Твоя батарея разваливается, а тебе – по х… Нет так дальше не пойдет. Будем сворачивать головы. Посадим двух-трех в тюрьму, чтоб знали… А тебя с Веремеевым я продержу до февраля, а потом отпущу ни с чем…
А вскоре – партийное собрание дивизиона, первое для меня после начала моего кандидатства.
Вел его начальник политотдела Ткобцов. Я поймал себя на мысли, что мне приятно просто на него смотреть. Я уже как-то прикипел к нему душой в ответ на его ко мне теплое отношение.
А Лузнецов делал доклад на тему «О задачах, вытекающих из решений XXVII съезда». Помимо общих слов и заклинаний о плохой дисциплине он прошелся по нам, кандидатам, сказав, что «пока все наши кандидаты без исключения только числятся ими, а на деле – ничего…»
И что-то опять меня подстегнуло. Сначала я как-то пытался бороться с собой – зачем и куда лезть, но что-то зудило и свербило во мне.
Тут начались дебаты, и мне еще больше захотелось выступить. Тем более что и Санек Веляев так хорошо выступил, сказав, что между солдатами и между батареями не хватает настоящей солдатской дружбы. А без этого ничего не будет, ни дисциплины, ни настоящей службы. Правильно – в точку.
И уже не мог себя удерживать - поднял руку и попросил слова.
- Мы все понимаем необходимость перестройки. Но хочется все-таки задать вопрос, с кого же она должна начинаться – с верхом или с низов? Мне кажется, что все-таки с верхов. Именно офицеры должны показывать пример должной дисциплины своим подчиненным. Тогда уже и с них можно требовать эту самую дисциплину. А то у нас получается здесь несостыковка…
Я чуть перевел дух, остановился, и вдруг почувствовал леденящую тишину. Меня слушали как-то не просто внимательно, а словно замерев. Но это еще более подстегнуло меня.
- Вот пример в карауле… Начальник караула требует от разводящих строгого соблюдения устава караульной службы, чтобы разводящие и часовые проверяли все печати, обходили перед сменой весь периметр, а сам – спит… Да – не выходит встречать прибывшую из караула смену. Это как можно назвать? Разве это пример для подчиненных?..
Я еще что-то там сказал, ляпнул одно, другое, но почувствовав, что у меня от волнения заплетается язык, поспешил закончить свое выступление.
Но не успел сесть, как на меня тут же набросились с разных мест:
- Говори напрямую, Битюков!
- Кто это был конкретно!..
- Назови фамилии!..
Смотрю: Писичкин на меня уставился своим презрительно-брюзгливым взглядом. Но больше всего меня как-то поддел внимательный взгляд черных глаз Ткобцова.
- Коммунист не должен бояться открывать персоналии. – он сделал паузу. – Мы здесь для того и собрались, чтобы честно и без утайки говорить напрямую.
- Это был лейтенант Губнов, - выдаю я, чувствуя какой-то внутренний мандраж.
Да, так я стал все-таки «стукачом». Ведь Губнов был только комсомольцем и не присутствовал на этом партсобрании…
Я его таки сдал… По партийному мотиву.
Слабое утешение.
(продолжение следует... здесь)
начало - здесь