Мальков снова переступил с ноги на ногу и, покраснев до жаркости в ушах, в щеках и во всём даже теле, сказал громко и вызывающе:
– Люблю с артистками знакомиться. Профессия такая, знаете... ездишь, ездишь туда-сюда. Люди кругом. Человеки...
Потом добавил неуверенным голосом:
– Я... этот... корреспондент. Витя Мальков меня зовут. А вас как?
Она переглянулась с плотным мужчиной, сидящим плечом к плечу с нею на диване. Затем медленно провела глазами по Малькову с тем же недоумением во взгляде, которое появилось уже, когда Виктор вошёл в комнату.
– Я Ольга Еланская. Разве вы не знали, куда идёте? – спросила она высокомерно, глядя ему прямо в глаза. Но в голосе Виктор уловил замешательство.
– Как же, знал, – сказал Мальков, с каждой секундой, пока она его осматривала, раздражаясь всё сильнее.
«Надо б её на улице подождать. Кинулся искать в каких – то клетушках... в коридоре чёрт ногу сломит. Артисты считаются – лампочки не могут ввернуть. А на улице б не узнал... сейчас на афишу не похожа. В гриме. А этот уставился, как баран на ворота. Зря, конечно, я сюда пошёл... Но красива же! Разрисована только слишком».
– Чем же она вам может служить, корреспондент... простите, какой газеты? – улыбнулся мужчина, прижимая незаметно Еланскую правой рукой к себе.
– Это уж наше дело. Профессиональное, – сухо сказал Мальков, не глядя на мужчину. – Вы когда будете свободны, Ольга?
«Хороший предлог отвязаться от Борис Михалыча... А то опять потащится провожать. Но что надо от меня корреспонденту?»
– Минут через десять после второго отделения освобожусь. Можете зайти сюда.
– Нет, нет! Я подожду у входа, – торопливо проговорил Мальков и вышел в полутёмный коридор.
Тротуар возле цирка всё ещё скребла дворничиха. Виктор подумал, что она ни на метр не продвинулась с тех пор, как он, купив у мальчишки билет, пошёл в цирк.
Завизжал трамвай, круто поворачивая на углу. Таксист промчал, прижимая машину к тротуару, и из-под колёс вдруг дугой брызнул водянистый снег, сдвинутый дворничихой с тротуара на проезжую часть.
– Где вы брали мимозы, Семён Ильич?
– Здрассьте, Андрюша. А то вы поздороваться забыли. Около универмага старушка стоит.
Мальков повернулся на разговор и, потягивая сигарету, некоторое время пусто смотрел на пожилого мужчину с мимозами. «Может, и мне сбегать? – подумал он, прислушиваясь к разноголосице обтекавшей его людской струи, к звону проезжающего трамвая. – Нет, не пойду. Какие там ещё мимозы! А может сбегать всё же? Она, наверно, привыкла, чтоб к ней приходили с цветами. Весна-то уже пришла. А у нас там всё ещё снега. Ага, выходят из цирка».
Виктор сдвинул шляпу немного сзади на лоб и поднял лицо вверх. Глядя в глубокое, подсинённое накатывающимся вечером небо, улыбнулся. Он подумал о том, что сейчас выйдет Еланская, что вот и весна уже пришла, и скоро, кончив всё здесь, он уедет в Москву.
Мальков оглядел дворничиху, облокотившуюся на черенок лопаты, проходившую мимо женщину с девчушкой, остановившегося у цирковой афиши офицера и всех их ему вдруг захотелось прижать к себе, сказать что-нибудь доброе или, заглянув в глаза, признаться: «Вот я ваш весь – Витька Мальков. Сделайте и мне что-то хорошее».
– Ну, теперь я освободилась! Вы не представились: откуда, кто вы?
Мальков обернулся и недоумённо-радостно посмотрел на Ольгу. Потом вдруг вспомнил всё и отступил назад.
– А-а, наконец-то! – пробормотал он, стараясь скрыть растерянность за небрежностью тона. – Я думал, вас не отпустит этот толстый. Он не муж?
– Неплохо начинается интервью. Нет, это один из... Ну, просто ему нравится мой номер. Ходит на каждое представление...
– Вон как, – недоверчиво протянул Мальков. – Цирки, значит, любит. Губа у него не дура: знает, что любить.
«Ну, кто я перед ней? Работяга? По одежде, правда, сейчас не угадаешь. А про искусство не знаю ничего... Про цирк этот. Нет, хороша всё же! Вот так Витя Мальков! Может, она не такая добрая, как кажется?.. Узнает, кто я, и запрезирает».
– Непонятно всё получается кругом, – негромко сказал он, беря её под руку. – Пойдёмте?
– О чём вы? Извините, но я не запомнила вашего имени. Так неожиданно всё получилось. Обычно никто ко мне не заходит в комнату.
– Витя меня зовут, – проговорил он через несколько шагов чуть обиженно. – А непонятное – в природе. Вчера ходил я, не думал о весне. Сегодня – пожалуйста: уже мимозы продают, и тётка убирает последний снег.
Ему захотелось сказать, что вчера он ничего не слышал о её фамилии и, выпрыгивая из трамвая возле цирка, думал только о том, чтобы успеть на работу. Но рядом вдруг раздался простуженный крик:
– Моро-о-женое кому! Свежее! Нонешнее! Берите молодые люди.
Весенняя ростовская улица лязгала трамвайными сцеплениями, посапывала останавливающимся автобусом. Кто-то что-то доказывал, напирая на «о». Высокий худющий мужчина громко спрашивал у милиционера, как пройти в гостиницу. Две девушки, прощаясь, всё вспоминали какого-то Аркадия, через которого надо созвониться.
– Ведь вы заметьте, Ольга, как человек оживает весной. То бродит, как муха пьяная, а потом вдруг ни с того, ни с сего даже старики бегают, как молодые, – сказал Мальков, быстро обдумывая между тем: стоит ли сейчас признаться, что никакой он не корреспондент, или попозже смыться без объяснений.
– Я сейчас деда вспомнил. Гляжу вот на этого старичка. Видите? Чудак человек был. Только-только снег сойдёт, берёт бутылку водки и в лес. Песни петь. Так каждую весну. Говорил, что он с землёй в это время оживает.
– А я совсем ничего не замечаю. Скоро месяц, как мы в Ростове, и в кино всего два раза была.
– Я тоже давно не был, – торопливо повернулся к ней Виктор, хотя вчера смотрел новый фильм. – Может, сходим? А дела потом. В лес они не убегут. Как мой дед говорил: пусть лошадь работает – она животное.
* * *
Утром Мальков рассеянно кивнул секретарше директора и, забыв, что ему надо идти в директорский кабинет, свернул к главному инженеру. Всё утро неприятно было на душе: пока завтракал в гостинице, ехал в набитом трамвае, медленно ходил по цеху.
«Слава Богу, скоро всё кончится. Можно было и не начинать... сам придумал какого-то корреспондента, потащился в кино. Подписать командировку и хватит. Только засыпать в одиночном номере теперь будет тоскливо... Сейчас же от директора закажу билет. А весны в Москве ещё нет. Метёт, наверное».
– Приняли вчера ваш станок, Виктор Петрович. Сегодня последняя проверка – и вы свободны. Можете ехать домой.
Мальков вяло улыбнулся.
– Как там: кончил дело – гуляй смело? Загуляю теперь.
– В Москве, конечно? Завидую вам. Сестра у меня там живёт, да всё никак не доберусь туда.
– А вы в цирке не были, Григорий Иваныч?
– Некогда всё как-то. Сам-то я не любитель.
– Там есть такой номер: девушка по проволоке под самым куполом ходит. Вчера иду мимо, мальчишка кричит: «Дядь, купи у меня билет. А то пельмени растают, пока в цирке просижу». Видать, и билет ему жалко, и за пельмени, боится, попадёт.
Мальков неожиданно замолчал и покраснел. «А, может, задержаться? Скажу: смотрел станок в работе. В цирк, чудак, не ходит... Ну, что глядит, как будто на морде у меня написано... Сейчас свободна. Говорила, до десяти будет в гостинице».
– Я скоро вернусь, Григорий Иваныч. Когда будете принимать?
Главный инженер пожал плечами.
– Собирались в десять. Но если вам надо...
– Понимаете, очень надо! Я забыл в гостинице командировку.
Розово-огнянное солнце уже поднялось над домами, и теперь его перечёркивали густо переплетённые ветки старых тополей. Как будто сзади спутанных рыбачьих сетей висел красный фотографический фонарь. Солнце пылало в распахнутой форточке на втором этаже административного корпуса. Розовило мокрые от росы крыши и асфальт.
Мальков, раздувая ноздри, глубоко вдохнул прохладу весеннего утра, беспокойно крутнул головой.
– Эй, друг! Аллё, такси! – заорал он, увидев проезжающую по другой стороне улицы машину.
– К «Дону» давай! Только жми.
«А если ушла? Не может быть... спит ещё, наверное. Главный инженер подумает, рехнулся я... Но скажу-то ей что? Вчера не обещал. Какая-то не от мира сего. Не думал, что среди них есть такие».
– Налево сейчас. Тут ближе.
– Там проезд закрыт.
«А ничего говорить не буду. Попрощаться, скажу, пришёл. Командировка кончилась – пора уезжать. Глаза у неё не смеются. Сама улыбается, а глаза притухшие. Как она говорила-то? – Думаете, с детства хотела быть циркачкой? Папа лётчик у меня был. В нашей семье не любили цирк. «Ветреные они, артисты», – говорила бабушка. Поэтому за меня боялись. И сейчас боятся. Хотя я женщина теперь взрослая».
«Под глазами кремом мажет, чтобы морщин не было. Какая там женщина. Ой, Витя, Витя... Фильм из жизни прямо был – вчера только понял. Может, оттого, что рядом она? Наговорил я чего-то вчера... она про себя ничего, а я всё про поездки свои, про Москву. Говорила, у Павелецкого живёт...»
– После этих гастролей у нас отпуск. Поеду домой, в Москву. По маме соскучилась.
– Вот там и встретимся. Я же здесь ненадолго.
– Вас, наверное, в командировку послали? Из газеты?
– Отец, говорите, лётчиком был? А мой всю войну пешком прошёл. Ни одной царапины. Такое редко бывало. Медалей полсундука. Да... скоро кончится командировка моя...
«Какие-то типы с ней здоровались. Куда её звал парень? Музыкант, кажется? Хорош... прямо этот... как его? Аполлон. От неё сразу – в аэропорт. Станок только сдать».
Войдя в гостиницу, Мальков стремительно поднялся на второй этаж. Запыхался, и, сдерживая дыхание, постучал в дверь Еланской.
– Входите, если свои.
– А я не знаю, кто я, – проговорил он, закрывая за собой дверь. – Свой? Или может... твой?
Ольга быстро натянула одеяло, оставив открытой только голову. На стуле рядом с кроватью лежала книга, пачка сигарет. За стеклом по подоконнику ходили два голубя и в наступившей тишине слышно было их бормотанье.
– Ах, это вы! Всё также неожиданно. Не обращайте внимания – я зачиталась, а в комнате беспорядок.
– Я смотрю, цветов тут сколько. Мимо шёл, решил: дай гляну, как артисты живут.
– Это ещё хорошо. Бывает, месяца на три, пока идут гастроли, поселят к старушке какой-нибудь. Поздно прийти нельзя. Гостей пригласить тоже.
За стеной глухо засмеялись. Простучали женские каблучки. Потом кто-то неумело взял гитарный аккорд.
– Весело здесь жить, Ольга? – спросил Мальков, кивнув на стену и присаживаясь на край кровати. – Ваша братва на все руки мастера. И поют, и по канатам ходят.
– И жён иногда бьют.
– Как?
– Да вот так... Наотмашь. Вчера вы ушли, забегает ко мне Вера Карелина. Помните её номер? – прыгает в горящий обруч. Лицо зажала, сквозь пальцы кровь. Муж постарался.
– Вот сволочь! Неужели рука поднялась.
Ольга скривила губы, отчего лицо её вытянулось, стало неприятным.
– Ольга... Я вот что хотел сказать... тебе. Завтра уезжаю, давай на прощанье выпьем по рюмочке вина.
«Схватить бы это лицо, зацеловать. Какие ж подонки есть на свете – женщину бьют. А её ударили бы? Может и били? Стяну к чёрту одеяло и крепко прижму...»
Виктор медленно протянул руку и, не отрываясь глазами от её зрачков, положил руку на волосы. Ольга вздрогнула, и что-то беззащитное мелькнуло у неё во взгляде, слабом движении головы.
– Я не пью никогда до выступления... Но сегодня у меня выходной.
Мальков радостно улыбнулся и, боясь, что она передумает или вдруг исчезнет эта освещённая солнцем комната с букетами привядших мимоз, с согнутой фигуркой Ольги на кровати, быстро заговорил:
– Сейчас я приду, Оля... Недолго. Тут ведь есть буфет. Сейчас я... Ты и сигареты не успеешь выкурить.
Виктор выбежал в коридор, и Ольга слышала сначала топот, потом всё затихающий гул его шагов.
Она встала, быстро подошла к шкафу и достала платье, которое вчера получила от портнихи из Москвы. «В этом будет лучше. Он его не видел. Во сколько же я легла? Зачем-то звонил ночью Борис Михалыч... А-а, я же обещала быть с ним... Надоели его восторги. Номером, цирком. Улыбка уверенная – противна».
Ольга поправила вырез платья и, подойдя к окну, сильным толчком открыла его. Бумага, которой рамы были оклеены на зиму, разорвалась с сухим треском. В комнате запрыгали шумы заоконного города. Стало вдруг свежо до зябкости.
«Как он сказал вчера? Нежданная весна? Мальчишке дома устроят. Не видит, как в воду залез. Чем же это пахнет? Не пойму... Деревьями? Скоро распустятся листья... А в цирк заходить не хочется. Как в пещере... темно... гулко. Три недели... немного ещё. Мама что-то не пишет, вечером позвоню. Надо же так: почти соседи, а встретились в чужом городе. Смешной и грустный... Не договаривает чего-то. Видно, все журналисты такие: много знают, но не всё говорят. Где же он? Твой? Не ваш, а твой... Самой захотелось обнять... чего испугалась? С Борисом Михайловичем всю душу сжимает. А с ним как будто снимаю тугой лифчик, который давил несколько лет...».
– Вот я! Ты не обижаешься?
– Я думала ты... вы сбежали. Не холодно в комнате? А там мальчишка весь мокрый.
Виктор подошёл к окну и глянул на улицу.
– Ох, и гоняла меня, бывало, мать! Лёд тронется, а мы на льдинах кататься. Один раз провалился... Да ничего не надо, – радостно улыбаясь, сказал он, увидев, что Ольга вертит в руках одну рюмку и стакан. – Так даже интересней: из стаканов.
Они выпили по полстакана вина и оба замолчали. Мальков достал сигареты, дал прикурить Ольге. В соседнем номере снова кто-то взял фальшивый аккорд. Виктор искоса глянул на стену, но ничего не сказал.
– Тебе не нравится? Там живёт сын руководителя нашей труппы. Кого-нибудь опять развлекает. Девиц-то много... артист цирка, мир искусства. Красивый.
– Оля... Я хочу... Даже не знаю, как сказать...
Виктор опять оробел до жаркости во всём теле, поднял было бутылку, чтобы налить вина ей и себе, но поставил на стол. Не отрывая глаз от лица Еланской, сказал:
– Не журналист я никакой.
«Ну, всё. Чего прятать удивление? А-а, всё равно завтра уезжаю».
– В командировке-то я здесь точно. Только на завод приехал. Станок новый установить и проверить.
Ольга встала и облокотилась на подоконник. Уличный гомон доходил до сознания не ровным монотонным шумом, а отдельными резкими звуками, вырывающимися вдруг без всякой последовательности и причины. Так из многоликой толпы, издалека кажущейся бесформенным движением лиц, цветов, вдруг бросается в глаза чей-то профиль, поднятая рука, немая от расстояния улыбка.
«Ну, чего она кричит на мальчишку? Мокрый... весна ведь, обсохнет. Была б я матерью, сегодня не стала бы ругать... Пусть делает, что хочет. А этот кинулся за красотой... корреспондент. «Как мой дед говорил...» Станок и цирк. Может он всех нас клоунами считает? Я бы сразу сказала: рабочий, ничего не понимаю в вашем мире...».
– Ольга, кто-то стучит.
– А?
– Стучат.
Она повернулась.
– Войдите.
«Если свои». – подумал Мальков, сосредоточенно разминая в пепельнице сигарету.
Окончание здесь
Tags: ПрозаProject:poldenAuthor: Щепоткин Вячеслав
Другая история этого автора здесь