Снег усиливался, словно хотел запутать следы, скрыть дорогу к дому Забродиных. Вот и нужный барак. Свет на втором этаже, где была нужная квартира, то вспыхивал, то снова загорался, занавески плотно задёрнуты. Скорее всего, работал телевизор. Двое милиционеров осторожно поднимались на второй этаж. Реставратора с водителем оставили в машине, но он не выдержал и пошёл за ними.
Дверь, как и днём, никто открывать не собирался, тогда позвали соседку снизу, которая пронзительным голосом заверещала: «Тоня! Виталик! Вы заливаете! Уже по колено воды натекло!» Хитрость сработала: через минуту скрипнула внутренняя дверь, потом открылась и внешняя.
— У нас всё сухо, — сказал парень, открывший дверь, и тут же милиционеры вошли в квартиру.
— Где девчонка, говори! — прорычал старший,— где ты её прячешь?
— Какая девчонка? Тут только моя девушка. Я никого не прячу! — прижался к стене Виталик.
— Какая она тебе девушка? Руки покажи! Покажи руки, я сказал!!!
Виталик засучил рукава. Вены были чистые. Из гостиной донеслось слабое поскуливание и человеческий стон.
— Кто у тебя там?
Милиционер открыл сдвоенные двери, и Глеб Семионович увидел свою дочь. Лиза мирно сидела за столом. На столе стояли три чашки, а по телевизору демонстрировали новый сериал «Тропиканка»: на экране мелькали полуобнажённые девицы, звуки неслись из телевизора.
— Лиза! Собирайся, мы сейчас же уходим! — реставратор подошёл к дочери и взял её за руку, но она вывернулась:
— Никуда я не пойду! Я остаюсь, мне здесь нравится!
— Опомнись, дочка! Что ты такое говоришь? — крикнул Глеб Симеонович, и тут вспомнил письмо Макара, — тебя приворожили, вот что!
— Ну да, ну да, — послышался голос хозяйки, — на вид серьёзный человек, а всё в сказки веришь! А вы, орлы, что тут делаете? Я вас не приглашала! — обратилась она к непрошеным гостям.
Услышав такое, они, переглянувшись между собой, пошли к выходу.
— Вы что? Так и уйдёте?! — не поверил своим глазам реставратор, — как же так?
— Мы не можем задержать его за то, что он пил чай с вашей дочерью. Похищение - это несколько другое, — тихо шепнул реставратору сержант.
— А письмо? А нападение на Дуленко?
— Кто это - Дуленка? — развеселилась Антонина, — не слыхали про такую!
Лиза, запрокинув голову, вульгарно засмеялась. Реставратор схватил её, и, перекинув через плечо, понёс вниз по лестнице. Дочь кричала и молотила его кулаками, было чувствительно, но он терпел. Усадив её на заднее сиденье "уазика", дверцы которого открыли перед ним милиционеры, он сел рядом, и поблагодарив их, попросил отвезти их домой. Всего около трёхсот метров, но девушка была не одета, её сапоги и пальто с шапочкой, остались в квартире Забродиных. Машина остановилась у подъезда пятиэтажки. Лизу нести не пришлось, она шла самостоятельно.
Реставратор взял на работе отпуск и с утра отправился к следователю. Уходя, он закрыл дочь в чулане, где семья хранила банки с капустой и огурцами. Следователь спешил: его вызвали в прокуратуру, но Глеб Симеонович перехватил его.
— Почему не возбудили дело против Забродиных?!
Следователь остановился, взял Глеба Симеоновича за плечи, и глядя ему в глаза, почти нежно произнёс:
— На каком основании? Состава преступления не нашли, ваша дочь явилась к этим милым людям совершенно добровольно. Чай пили? Не наказуемо!
— Как?! А письмо? А признание Дуленко! — сказал реставратор.
— Это письмо просто писулька. У нас нет статьи за ворожбу, — следователь посмотрел на часы.
— А как же испорченная проводка? — не унимался рестовратор.
— Дуленко скажет, что написал по принуждению, пошутил, да мало ли. Нет, как признание это рассматривать мы не можем. Допустим, я вам верю, но этого мало. Вот когда Дуленко сам даст показания, тогда и будет разговор!
— Но он может не дать показания! Ведь ему придётся нести ответственность за смерть людей!
— То-то и оно! — вздохнул следователь, — простите, я спешу!
Вернувшись домой, реставратор обнаружил Марию в слезах. Он пытался добиться от неё, что произошло, но та упорно молчала. Открыв чулан, Глеб даже не сразу узнал свою младшую дочь, настолько она изменилась. Она смотрела на отца исподлобья, а её улыбка вызывала оторопь.
— Лиза? Лиза, что с тобой происходит? — произнёс он, — ты не здорова, дочка!
— Со мной всё в порядке, а вот ты, папочка, как насчёт тебя?
Он снова закрыл чулан и долго молился, пока Лиза бесновалась там. Вдруг всё стихло. Пронзительно завизжала Мария, она увидела кровь, которая вытекала из-под двери чулана. Лиза порезалась осколками банки. Реставратор побежал всё к той же тёте Паше и вызвал скорую. Вдвоём с Машей они наложили жгуты выше Лизиных локтей, и усиленно молились, чтобы врачи не опоздали.
**
Примерно через месяц, в дверь реставратора постучали. Он оторвался от лика святого, изображённого на иконе, которую ему предстояло восстановить, и предупредив дочь, чтобы не выходила из своей комнаты, открыл дверь.
— Как ты посмела прийти сюда, ведьма? — услышала Мария возмущённый голос отца, — я тебя не звал!
— Ещё бы! — отозвался сиплый голос, — пришлось прийти без приглашения! Пусти, что ли, разговор есть!
— Ладно. Говори зачем пришла!
— Поговорить за моего внука и твоих дочерей! — ответила ведьма.
— С ума сошла? Оставь нас в покое! Почему ты пристала именно к моим дочерям?
— Так поповны самые сладкие! — сказала Антонина, — какой смысл забирать какую-нибудь грешницу, которая сама спешит вприпрыжку туда, где скрежет зубовный?
— Мои дочери не поповны! Я не поп, следовательно, и они не поповны! — возразил Глеб Симеонович.
— Да знаю я, кто ты, —махнула на него старуха, — расстрига, лишённый сана!
— Не надо, прошу! — внезапно взмолился реставратор, — молчи, пожалуйста!
Он знал, что Мария слушает каждое слово, и испугался.
— Ладно! Не ругаться я пришла, — согласилась Забродина, — заключим мировую! Чувствую я, что время моё на земле заканчивается. А у меня, знаешь, внук сирота. Как подумаю, что один останется… гнить в каком-нибудь казённом доме, тюрьме, психушке, разница невелика. И поэтому я ищу того, кто позаботится о нём.
— Из-за тебя моя младшая дочь в больнице! Как ты смеешь! — возмутился её наглости реставратор.
— Не из-за меня, а по грехам твоим! — стукнула клюкой о пол бабка. Вздрогнула у двери Маша. Реставратор обхватил руками голову.
Где-то вдали завыла собака.
— К покойнику, — равнодушно заметила Забродина, подперев заросший жёсткими редкими волосами подбородок, — ну! Так сговоримся, или как?
— Дочь я тебе не отдам!
— Ха! Нужна мне твоя дочь! Я верну её тебе, она выздоровеет и не вспомнит...
— Бога ради! Что я должен делать? — воскликнул Глеб.
— Ты должен помочь моему внуку! — упрямо повторила старуха.
— Как? Как я могу ему помочь? — реставратор вытащил платок, и промокнул взмокший лоб.
— Так, как если бы это был твой сын! — похлопала его по плечу бабка.
— Но… это невозможно! Он же преступник! Ведь это он стукнул моего соседа, дочь мою похитил...
Старуха молчала и смотрела на него с усмешкой.
— Где ему! Я это! У меня с Макаркой свои счёты! — сказала она, — стукнула его, да и схоронилась у Паши, которая позже скорую вызвала! Виталик, тот не способен даже пощёчину дать, не то, что ударить! И девку твою не он выбирал!
— Допустим, — продолжал Глеб,— но... всё равно! Я не могу пустить козла в огород. У меня дочери! Работаю я в закрытом коллективе, нет ни связей, ничего, что помогло бы Виталию… и хотел бы, не смог помочь, а я ещё и не хочу!
— Устрой его чернорабочим, маляром, могильщиком в конце концов! Я не могу помереть спокойно, Глеб. Мне казалось, что из всех здесь живущих, ты единственный, к кому я могла прийти!
— Но зачем было мучить Лизу? — прошептал он, посмотрев на образа.
— А как иначе достучаться до твоего сердца? Я могу всё вернуть назад, в обмен на обещание, что ты примешь участие в жизни моего внука! Я всё исправлю, даю слово!
— Я не знаю, какова цена твоего слова, — сказал Глеб, — иди с миром, бабка, наворотила ты дел! Я подумаю.
Он смотрел в окно, как она ковыляет по раскисшей снежной каше, с трудом поднимая ноги, но не чувствовал к ней ни жалости, ни участия. Он не святой. С него хватит!
— Мария! Собирай вещи, мы едем к тёте Лене в Н**ск!
— А… как же Лиза? — замерла со скорбным лицом старшая дочь, — с собой заберём?
— Разумеется!
— Папа, о чём говорила эта страшная старуха? Что-то про расстригу, лишенного сана. Это о тебе? — девушка ждала ответа.
— Да, — кивнул он, — я был священником, и меня действительно лишили сана.
— За что? — Мария положила ладони на запылавшие щёки, — папа, скажи, что это неправда! Ведь ты не убивал маму?
— Это была случайность, — он опустил голову, — откуда ты... старуха успела тебе сказать?
— Нет, не она, — опустила глаза Мария, — Лиза сказала. Когда ты её в чулане закрыл, в неё словно бес вселился и она выкрикивала всё это. Что ты расстрига и женоубийца… я думала, что это неправда!
Глеб подошёл к дочери и обнял её.
— Я любил вашу маму. Это была нелепая случайность.
— Папа я умоляю тебя, скажи правду! Не надо меня щадить! Злой дух, что вселился в Лизу, сказал мне, что ты узнал о том, что мама собиралась уйти от нас. И тогда ты убил её!
— Всё было совсем не так! Не так! — запротестовал Глеб, — она собиралась уйти... к другому, это правда. Все вокруг знали, и потешались надо мной. Что за священник, чего стоит его слово, коли он с собственную жену на путь истинный наставить не может! Я был зол, и загородил ей выход. Но она всё равно пыталась пройти… и тогда я оттолкнул её. Ваша мама неудачно упала, и затихла. Я долго не верил, что она мертва. До сих пор не верю. Я много думал, и пришёл к выводу, что таким образом милостивый Господь спас её, чтобы она окончательно не погрузилась в пучину греха. Убив её, хоть и невольно, я был лишён Благодати, но, к своему удивлению, обнаружил в себе способность и желание к реставрации старинных икон.
Ранним утром следующего дня, Глеб забрал Лизу из больницы. Девушка уже не кричала, напротив, была сильно заторможена. Поезд привёз их в Москву. Когда все трое стояли на вокзале в ожидании другого поезда, который должен был доставить их в Н-ск, к Глебу Симеоновичу подъехал на деревянной тележке нищий.
— Подайте Христа ради!
Реставратор нащупал пальцами в кармане что-то мягкое, а мелочь выскальзывала из рук. Чтобы было сподручнее её зацепить, он вытащил это мягкое на свет божий. Это был старухин кисет, как утверждал Макар, с «заговорённым» прахом.
Нащупав, наконец, сколько было мелочи, Глеб отсыпал её нищему. Тот поклонился, и искоса глядя на кисет, попросил «табачку». Реставратор открыл мешочек, и оказалось, что в нём действительно, никакой не прах, а табак.
— Отсыпь, будь ласка! — попросил нищий.
— Да всё бери. Сам-то я не курю! — и нарядный кисет перекочевал в коричневые, мозолистые ладони инвалида. Тот поклонился, и держа кисет в зубах, отъехал в сторону. Поставив тележку на тормоз, он достал из кисета табаку, и пошарив по карманам, не нашёл ничего, во что можно было бы его завернуть и покурить.
Тогда он решил просто вдохнуть его аромат. И поднёс мешочек к лицу. Вдохнув, он покрутил головой и чихнул так сильно, что тело его дернулось в сторону, тормоз подломился, и инвалид покатился по платформе, прямо к краю. Его костыльки, с помощью которых он передвигался, остались лежать там, где он положил их, чтобы освободить руки. Вместо того, чтобы кричать и звать на помощь, инвалид с улыбкой катился прямо навстречу смерти. Он остановился в нескольких сантиметрах от края, но никто этого не заметил. Лишь когда появился состав, который медленно приближался, нищий подался вперёд и упал на рельсы. Дико завизжала какая-то женщина. Её крик разбудил Макара, который находился за сотни километров, и он, открыв глаза, перекрестился.
Почти всю дорогу до Н-ска и отец и дочери молчали, из-за жуткого, гнетущего чувства, которое накрыло их после случившейся трагедии. Однако люди, которые всего два часа назад брезгливо морщились при одном только упоминании, того, что осталось от несчастного калеки, эти же люди сейчас преспокойно обсуждали, а то и смаковали это событие, иногда разбавляя подробности рюмкой водки, и закусывая малосольным огурцом. Отовсюду слышался смех, громкие возгласы, а где-то уже и пьяная ругань.
Надвинув шляпу на глаза, реставратор размышлял о бренности бытия, и жалел, что не спросил имени несчастного, чтобы добавить его в свой помянник, где последним значился некрещёный Виталий.
***
Добравшись до места назначения, Глеб обнял сестру Елену. Он и не предполагал, что так соскучился по родным местам. На первое время сестра приютила его с девочками у себя.
В К-ске квартиру семье предоставляла мастерская, где работал Глеб, а здесь ему только предстояло начинать всё заново.
В воздухе чувствовалось дыхание весны, Н-ск был южнее и снег здесь практически сошёл. Глеб почти сразу нашёл работу фельдшером в местной больнице, пригодилось полученное образование.
Мария, с благословения отца устроилась на работу в издательство, а Лиза, решила пойти учиться на ветеринара. Однажды она принесла домой птицу в клетке, и сердце Глеба Симеоновича тревожно забилось.
— Лиза! Откуда у тебя эта птица? — строго спросил он.
— Да, один мужичок принёс, — сказала она, — не волнуйся, отец, я взяла с тем, чтобы отпустить!
Она поднесла клетку к окну и открыла дверцу. Птица выпорхнула, и вскоре скрылась из виду. Дочь обняла отца и сказала:
— Прости меня, пап! Сама не знаю, что на меня тогда нашло! Это была не я!
— Я знаю, дорогая, я знаю! — обнимая дочь, Глеб Симеонович не стыдился слёз. Ему довелось испытать ни с чем не сравнимое чувство, которое бывает у Отца, к которому вернулось его неразумное, заблудшее дитя.
Конец
Всем неравнодушным читателям — СПАСИБО ❤️!