Из Белоруссии в Карелию почтовый конверт принёс вырезку из пионерской газеты. Бросились в глаза большие буквы: «Где ты, отважный разведчик?»
Евгений Антонович, унимая волнение, долго рассматривал снимок.
Бравый парнишка в длинной шинели, с карабином на плече, со штыком в ножнах у пояса, стоит возле бронемашины и весело улыбается... Здравствуй, солдат! Сколько лет мы с тобой не виделись?
Далеко позади осталось то тревожное огненное время. И вот снова перед Евгением Антоновичем как наяву встала война, и он сам, маленький солдат, и тот день, оставивший свой след — вот эту фотографию...
— Товарищ майор! Красноармеец Савин по вашему приказанию прибыл!
Майор посмотрел на красноармейца Савина и не смог сдержать улыбки. Стоит по команде «смирно» бывалый боец, подтянут, аккуратен, — загляденье. Вот только ростом маловат: по грудь майору. Ему бы ещё задачки в классе решать, в лапту играть, за грибами ходить. А он воюет. В пятнадцать-то лет!
— Ну, садись, красноармеец Савин, рассказывай. Как это тебя мамка на фронт отпустила?
Майор спросил это шутливо и тут же почувствовал: не нужно было шутить. Помрачнело лицо у парня, опустил голову:
— В оккупации моя мамка. И отец. И братья. Вся семья под немцем. В Белоруссии.
— Так ты — белорус? А защищаешь Ленинград. Значит, и ленинградец.
— В нашей части, наверное, изо всех республик есть — и белорусы, и украинцы, и армяне, и латыши, и казахи... А все теперь — ленинградцы...
Долго они сидели рядом на подножке штабной машины — пожилой майор и пятнадцатилетний солдат. А под конец майор сфотографировал Женю. Майор был военным корреспондентом и получил задание рассказать во фронтовой газете о лучшем разведчике части. Лучшим разведчиком оказался красноармеец Савин...
Ещё три месяца назад была совсем другая жизнь. Женя жил в Ленинграде на Красноармейской улице, ходил в форме. Но мирной, тихой была Красноармейская улица, и невоинской была форма. Была она одеждой ученика шестого ремесленного училища, будущего рабочего.
Завод. Ровный шум станка. Блестящие гладкие грани металла. Веселая кудрявая стружка.
И вдруг — окопы. Глубокие противотанковые рвы под Гатчиной. Шестое ремесленное училище привезли сюда в жаркий июльский день, дали тяжёлые лопаты.
Жёлтые ломти глины летели в стороны. А с запада всё явственней нарастал гул — то прерывистый, то неумолчный. День ото дня гул приближался. Вот уже и край неба охватило зарево сражения.
Потемнели ребячьи лица. Не от зноя — от горя. Жене Савину, как и многим, на сердце легла двойная тяжесть. Страшно было за родные города и сёла, за матерей и сестрёнок, оставшихся там, за огненным валом фронта. И больно, нестерпимо больно было за Ленинград, ставший таким родным, словно прожил здесь все свои недолгие пятнадцать лет.
Над Ленинградом война распустила чёрные хвосты пожаров.
— Воздух!
Частые удары в рельс. Этот сигнал тревоги раздавался теперь всё чаще. Фашистские самолёты, начинённые смертью, перечёркивают небо, распарывают его противным воем. Тени их падают на Женю. Однажды он не выдержал:
— У, бандюги! Коршуньё! — в ярости замахнулся лопатой вслед чёрной стае.
— Ого! Да ты храбрый воин! Лопатой с самолётами сражаешься...
Рядом, на бруствере траншеи, стоял командир тех бойцов, которые тоже рыли землю по соседству с ремесленниками. Но бойцы-то здесь и воевать будут с фашистами, а ремесленников увезут в тыл. Скоро увезут. И вот он — случай: сам командир с ним заговорил...
— Я бы и не лопатой — винтовкой сразился, — ответил командиру, — да ведь нету.
— А ты с ней сладишь?
— Ещё как! Стрелять умею, собрать, разобрать могу, — заторопился Женя. — Хоть у ребят спросите...
Командир молчал, сосредоточенно отряхивая пыль с фуражки, и думал, наверное, совсем не об этом мальчишке. Хватало и других дум осенью сорок первого года...
— Товарищ командир! — набрался храбрости Женя. — Возьмите меня. Не глядите, что я маленький, я сильный. Вот целый день копаю — и хоть бы что. А маленькому в разведку даже лучше...
— Уж сразу и в разведку. Какой ты прыткий!
Евгений Антонович так до сих пор и не знает, почему его взяли в армию. Может быть, командиру понравилось, что мальчишка самолёта не испугался. А может быть, в суматохе, когда ремесленников увозили с окопов, бойцы занимали оборону, а враг уж поливал всё вокруг свинцом, он, Женя, сам прибился к части. Всё могло случиться.
Война надвинулась на Женю Савина с непостижимой быстротой. И вот уже лежит он на опушке леса у дороги, в руках у него винтовка, а по полю прямо на него идёт цепь гитлеровцев. Фашисты идут по грудь в траве, на животах — автоматы...
— Огонь!
Ствол Жениной винтовки подпрыгнул вверх. Промазал, наверное. Но рядом стреляют метко, и серая цепь падает в траву. Ничего, он ещё научится попадать в цель и ловко бросать гранату. А пока надо уходить. По лесам, по болотам, по тропкам и бездорожью — к своим. Патроны на исходе. И люди на исходе.
Они сделали на этой искорёженной, дыбом вставшей земле всё, что могли. Осталось последнее: взорвать склады горючего, чтобы не достались они фашистам. Приказ получили пятеро. Пятым был Савин.
Четверо опытных, обстрелянных бойцов были храбрыми людьми. Но сейчас и у них пробегал по спинам холодок. Ведь за спинами-то уже не было своих. А в полумраке мглистого осеннего вечера из-за любого угла, из-за любого дерева могли выскочить фашисты. Один Женя был доволен: наконец-то его послали на настоящее дело!
Крадучись подошли к большому каменному зданию склада. Совсем рядом трещали автоматные очереди. Остро пахнуло бензином. Под ногами темнели, расползаясь, едкие лужи: то ли баки пробиты осколками, то ли кто-то, уходя, открыл краны.
Со стороны шоссе послышался гул, он нарастал каждую секунду, становился всё грознее. На окраину Гатчины входила лавина немецких танков.
— Ах ты чёрт, не успеем! — с досадой махнул рукой старший.
Лицо его побледнело.
— Ну да всё равно им не попользоваться, вытечет бензин. Пошли!
Четыре фигуры, пригнувшись, метнулись за дорогу, скрылись в листве. Оттуда тревожно окликнули:
— Савин, где ты? Не отставай!
— Я догоню!
Он не мог уйти, не выполнив приказа командира. Он должен был уничтожить склад.
Женя подбежал к куче пакли, торопливо скрутил длинный жгут, намочил его бензином, протянул к самому баку, откуда струйкой вытекало горючее. Чиркнул спичкой. Маленький огонёк весело побежал по жгуту.
Из-за поворота дороги показались грузовики. В них рядами сидели гитлеровцы. Тускло блеснули каски.
Женя плашмя упал в придорожную канаву.
И в ту же минуту оглушительно грохнуло, к небу в клубах чёрного дыма взвилось оранжевое пламя. Волна горячего ветра обрушилась на деревья, сильно качнула их.
Женя перебежал шоссе. Было светло, как в солнечный полдень. По веткам яростно защёлкали пули, — десятки автоматов палили наобум, как попало. Женя не утерпел, оглянулся. Передние машины горели, немцы суматошно метались вокруг, а неистовый огонь жёг им пятки, прогрызал мундиры. Несколько фашистов корчилось на почерневшей земле.
Утром пятеро нашли своих. Бойцы окапывались, готовились к обороне.
— Товарищ командир! Приказ выполнен, — доложил старший.
— Молодцы, — похвалил командир. — Пламя отсюда видно было. Как будто весь лес горит...
Старший потупился:
— Это вот он, Савин... Его заслуга...
Потом долго, с боями выбирались из окружения. И пробились. Перевязанные потемневшими бинтами, обросшие, голодные, с воспалёнными от бессонных ночей глазами стояли они перед командиром. На левом фланге вытянулся Женя Савин. Теперь уже бывалый воин.
Здесь, под Пушкином, на новом рубеже битвы за Родину, сбылась Женина мечта: его перевели в разведку.
Уметь действовать в одиночку, не растеряться, найти выход в трудную минуту — не все могут, но для разведчика это необходимо.
...Слоняется по деревне мальчишка в обтрёпанной одежонке. Пиджак ему до колен, рукава подвёрнуты. Странный какой-то мальчишка. Немногие оставшиеся в деревне жители стараются не попадаться немцам на глаза, даже ребята жмутся за калитками, а этот бродит у всех на виду. Бездомный, что ли?..
Глаза у мальчишки блуждают по сторонам, в голове совершается лихорадочная работа. Деревня кишит немцами. Но что значит «кишит»? Это для разведчика не подходит. Нужна точность. И Женя считает: четыре танка на околице, два возле штаба, ещё два... Четыре пушки... Двадцать три грузовика... А сколько же солдат? Женя досчитал до ста двадцати и сбился. Хоть снова начинай. Вот досада!
Из штаба выкатился жирный офицер, багровея проорал какую-то команду. Мигом отовсюду на площадь посыпали солдаты, стали в строй.
Женя повеселел. Вот это другое дело. Как по заказу! Теперь сосчитать ничего не стоит: двенадцать взводов. Так он и доложит командиру.
На крыльцо вышел другой офицер. За ним, угодливо изгибаясь, семенил какой-то неряшливо одетый, обросший щетиной человек. Мутным взглядом он окинул пустую улицу и вдруг уставился на одинокую фигуру мальчишки.
Жене стало не по себе от этого взгляда. Не оборачиваясь, он придвинулся вплотную к калитке. Но бежать было поздно.
Человек в штатском вытянулся на носках к уху офицера, что-то зашептал торопливо. Наверно, местный. Предатель. Увидел незнакомого и рад выслужиться.
Офицер дёрнул шеей, по-петушиному, одним глазом, приподняв подбородок, вытаращился на Женю. Потом медленно, по-хозяйски широко и твердо ставя ноги в тупоносых сапогах, пошёл к нему.
Женя подождал несколько секунд. Неторопливо, словно нехотя, сунул руку за пазуху. И вдруг резким сильным движением выбросил её вперёд. Спиной толкнул калитку, пробежал по двору. Грохнул взрыв. Женя не сомневался: осколки гранаты попали в цель, — в этого предателя, в офицера, в плотные ряды солдат.
Гитлеровцы очухались не сразу. Стрельбу открыли, когда Женя уже перемахнул плетень и огородами бежал к лесу.
На опушке его поджидали двое красноармейцев. Женя повалился к ним в руки, ловя пересохшим ртом воздух.
— Ой, парень, и переволновались же мы! Почему стреляли? Не зацепило?
Женя всё ещё не мог отдышаться:
— Ничего... порядок... узнал...
Командир совсем не по уставу расцеловал красноармейца Савина:
— Геройский ты хлопец! Как только свяжусь со штабом, буду просить для тебя правительственную награду А пока... пока срочно переоденься.
Женя сбросил с себя засаленный костюм, надел гимнастёрку, крепко затянул пояс, чеканя шаг подошёл к командиру. Командир приколол ему на зелёные петлицы маленькие блестящие треугольнички. Вскинул руку к козырьку фуражки :
— Товарищ Савин, поздравляю вас с присвоением воинского звания младшего сержанта!
— Служу Советскому Союзу!
А потом были новые бои. И были они такими тяжёлыми, что в Ленинград, на переформирование, из старых Жениных однополчан приехала совсем крохотная горстка.
Мало времени у солдата. Не успел Савин побывать в своём училище, не успел разыскать того военного корреспондента, с которым так долго говорили под Колпином.
Где он сейчас, майор с седыми висками? Может, стал знаменитым писателем. Может, погиб в блокадном Ленинграде или на Курской дуге. Много там полегло наших...
В этом великом сражении Евгений Савин участвовал, пройдя сотни километров по освобождённой советской земле. Уже давно зажила рана, полученная под Невской Дубровкой. Только небольшой шрам остался на голове. А другая рана — в сердце — ныла всё сильнее. Где мать, отец, братья, сёстры? Что с ними? В обугленных сёлах он видел трупы истерзанных людей, видел виселицы и гестаповские застенки. Чьи-то родные встретили здесь смерть... Вставали бойцы в горьком молчании. Обнажали головы. Бросали в небо прощальный залп салюта как святую клятву отомстить. И шли дальше. И дрались с врагом ещё отважнее.
Но вот уже берёзовая, лесная Беларусь машет ветвями солдату Савину, радуется его приходу. Началось освобождение, началось! Может, приведёт его военная судьба в маленькую деревню Оздятичи?..
Однажды в гуле боя раздалась команда:
— Прекратить огонь!
Затихла передовая. Только дальнобойные орудия посылали тяжёлые снаряды куда-то в глубину вражеской обороны. А над лесом, к которому совсем недавно не подпускали фашистские пулемёты, высоко в небо взвились ракеты — зелёная, ещё зелёная, красная... Не успели они погаснуть, как от батальонного командного пункта взлетели такие же ракеты.
— Что это? — недоумевающе спросил Евгений у соседа.
Тот пожал плечами:
— Может, выходит наша разведка? Или другая часть в тыл к немцам прорвалась?
Тишина на поле боя ещё тревожнее, чем грохот взрывов и свист пуль. Женя на всякий случай поудобнее приладил винтовку.
И вдруг забыл о ней, забыл обо всём на свете.
На опушке леса показались всадники. В руках — немецкие автоматы. А на шапках, наискось, — алые ленты...
— Партизаны!
— Партизаны! Ура-а-а!
Бросились навстречу, обнялись. Евгения Савина крепко стиснул, приподнял над землёй бородатый великан, перепоясанный пулемётной лентой. Поцеловала, плача от радости, женщина в синем ватнике. А Женя кидался ко всем с одним вопросом:
— Может, есть кто из Борисовского района? Про деревню Оздятичи ничего не знаете?
Качали головами. Обнадёживали:
— Найдёшь земляков. Слышали, там тоже партизаны действуют.
Борисовский район освобождали другие. Евгений уже шагал цо дорогам Прибалтики, а душа болела ещё сильнее: был рядом, рукой подать, и не узнал ничего...
И тут неожиданно выпал Савину короткий отпуск, первый за всю войну, если не считать госпиталя. Сам командир дивизии наградил его этим отпуском за хорошую службу.
Заторопился солдат навстречу неизвестности. Счастье ждёт его или горе? Встреча или поздние поминки?
Солнце уже падало на макушки деревьев, когда после длинной дороги Евгений Савин увидел Оздятичи: рядом с целыми хатами чернели головешки, несуразно торчали остовы печей...
На том месте, где раньше стоял его дом, теперь было пожарище.
Евгений почувствовал, как на его плечи непосильным грузом навалилась усталость, накопившаяся за всю войну. Неверными шагами, ничего не видя вокруг, подошёл он к пепелищу. Обугленные куски дерева уже растолкал, пробился к свету густой бурьян — трава запустенья.
За спиной послышались шаги. Евгений обернулся и сразу узнал соседку. Та пристально всматривалась в незнакомого сержанта. Он стоял перед ней крепкий, плечистый, на груди светились две медали «За отвагу», пояс оттягивала кобура пистолета...
— Вы кого-нибудь ищете?
— Ищу, да, видно, зря, — горько ответил Евгений. — Савиных ищу.
— А кто же вы им будете?
— Да, тётя Паша, неужели не узнаёте?
Женщина, заворожённо глядя на Евгения, подошла вплотную, подняла ладони к щекам. Минуту смотрела не отрываясь. Потом, не говоря ни слова, вдруг повернулась и бросилась бежать от него к своей хате, застучала в окно:
— Мария Прохоровна, Антон Иванович! Сюда! Скорее! Радость-то какая!..
Тут уж и Евгений понял, заторопился к хате. А навстречу ему толпой, перегоняя друг друга, высыпали Савины: отец, мать, братья Сергей, Петя, Вова, сёстры Аня и Тамара... Только старшего брата, Ивана, не было здесь. Но и он, оказывается, жив, — воюет, офицер. Все живы Савины! Были они в партизанском отряде, колотили фашистов всей семьёй. Не достали их гитлеровцы, в отместку хату спалили, в бессильной злобе вырубили сад. Так поступали они с домами всех партизанских семей. Поэтому так много пустырей в деревне Оздятичи. Ну да это ненадолго. Пока поживут у соседей, а потом отстроятся. Главное — снова свобода, снова советская власть...
Вот какая необыкновенная встреча произошла в августе сорок четвёртого года.
Родные Евгения Антоновича и сейчас живут в своей деревне. Шлют письма. Вот племянник вырезку прислал из пионерской газеты. А Евгений Антонович поселился в Петрозаводске. Он полюбил суровую Карелию, сроднился с ней так же, как с Ленинградом и Белоруссией, как с Тулой и Курском, волжскими и прибалтийскими просторами, по которым шёл к победе. Ведь Родина для советского человека — не только родительский дом, а вся необъятная ширь земли, над которой трепещет багряное знамя Страны Советов. За неё шёл в бой пятнадцатилетний воин. Ради нее трудится теперь Евгений Антонович Савин, капитан запаса, коммунист.
В. ПОПОВА, Г. ПЕТРОВ (1966)