Трудно быть лизоблюдом. Но мне всё же удаётся ценой неимоверных усилий и перенапряжения.
Установка простая: "Ты не должен быть самим собой. Тебя, таким, какой ты есть, никто никогда не полюбит и не примет. Надо быть удобным и приятным для людей, чтобы они не видели в тебе врага и перестали желать тебе смерти".
В попытке соответствовать этой установке моя личность раскалывается на бесчисленное количество осколков-масок, за которыми я прячу себя в каждой ситуации, требующей взаимодействия с новыми людьми.
Проблема усугубляется тем, что для каждого человека необходимо подобрать правильную маску — говорить правильные слова, подобрать правильные интонации и темы разговоров, подобающе жестикулировать, даже менять голос — чтобы он точно тебя принял.
Может, именно поэтому у меня развита эмпатия. Или мне только так кажется. В конце концов, что это за эмпатия, если я уверен, что человек по отношению ко мне может испытывать только гнев, осуждение, обиду или скуку?
Общение с любым человеком всегда исходит из одной предпосылки: я изначально перед ним виноват. Виноват, что скучный, неинтересный, не отвечающий его требованиям, виноват, что вообще занимаю его драгоценное время. И все мои действия направлены на то, чтобы хотя бы частично нивелировать это негативное отношение ко мне.
Я буду лезть из кожи вон, чтобы понравиться человеку. Я могу начать перенимать его стиль общения, шутки — даже политические взгляды!
Чем больше я боюсь человека — то есть, чем больше его авторитет в моих глазах — тем большим конформистом я стану для его удовольствия.
Понятно, что я всей душой ненавижу себя за это. Я ненавижу играть эти роли, я ненавижу весь этот грёбаный цирк, в котором я вынужден участвовать из страха смерти и перспективы ощутить ещё больше вины.
Раньше, в самые тёмные времена страха перед обществом, я мог за несколько дней до встречи с человеком начать придумывать темы для разговоров, прогнозировать его реакции и свои ответы. После взаимодействия я ещё долгое время мог заниматься "перепросмотром": вспоминать то, что мною было сказано, и оценивать это на предмет того, звучало ли это обидно для человека, неправильно, глупо. Стоит ли говорить, что я всегда был проигравшей стороной на этом суде?
Самое страшное, конечно — это оставаться один на один с человеком. Раз всё его внимание направлено только на меня, то и я должен быть всегда начеку, всегда напряжен, готовый к обороне. Всегда готов посмеяться над шуткой или пошутить сам, всегда готов заполнить тишину, ведь нет ничего страшнее неловкого молчания. Надо заговаривать зубы собеседнику, иначе в эти промежутки тишины он, конечно же, начнет думать обо мне, причём в плохом ключе. Я также уверен, что молчание обижает человека, ведь ему может стать скучно. Как же я посмею его обидеть!
Друзья и родные, которые узнавали, что я социофоб, не могли в это поверить. "Ты совершенно обычный, мы никогда в тебе этого не замечали" — говорили они. Конечно, ведь для каждого из них у меня есть своя маска — я великий притворщик, искусный лицедей на этой сцене Жизни.
Во многих ситуациях, предполагающих тесное общение с людьми, внутри меня рефреном звучит одна фраза: "Я не хочу быть здесь. Я не хочу быть этим..."
Я хочу быть собой. Это сильнейшее желание, вымученное, выстраданное, теперь неумолимо тащит меня к пробуждению от этого кошмара наяву.
Я хочу быть собой. Но что значит быть собой? Кто я вообще? Всю жизнь я знал себя только как множество уродливых масок, многие из которых были надеты мной — или на меня — ещё в самом раннем детстве. Где же я истинный, единственно реальный, не являющийся очередным отражением в этом королевстве кривых зеркал?!
