На Большой Лубянке стоит великолепная старинная усадьба, пережившая на своем веку множество великих исторических событий.
Отчего-то в России сложилась традиция называть такие места по фамилиям их последних владельцев, благодаря чему усадьба эта известна сегодня как имение графа Орлова-Денисова, который приобрел её в 1842 году. Однако же все главные события, связанные с ней, произошли значительно раньше.
Когда-то Большая Лубянка была частью улицы Сретенки. И, соответственно, являлась фрагментом дороги к Троице-Сергиевой лавре. И здесь, неподалеку, где ныне стоит Сретенский монастырь, в 1395 году молились о защите Божьей от полчищ Тамерлана и встречали, «сретали» крестный ход из Владимира-на-Клязьме. И прославляли Бога, когда враги отступали от непокоренной Москвы, испугавшись чудесного знамения.
А в начале семнадцатого века, в Смутные времена, земля эта…
…Принадлежала князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому
Здесь стояли его каменные палаты, прямо напротив которых в 1611 году случилась битва русского ополчения с польскими интервентами.
Только-только он со своими людьми, как пишет летописец, «втоптал» поляков в Китай-город. Но москвичи ждали новых атак, и Пожарский велел устроить здесь, возле стоявшей на пересечении Кузнецкого Моста и тогдашней Сретенки церкви Введения, укрепление-острожек. Он так потом и назывался в летописях – Введенским, по имени храма.
И вот пошла новая волна атаки. Интервенты на этот раз избрали новую тактику. Вперед пошли польские гусары и немецкие рейтары, а перед ними – всепожирающее пламя. Деревянная Москва запылала.
«В чрезвычайной тесноте людей происходило великое убийство: плач, крик женщин и детей представляли нечто, подобное дню Страшного суда; многие из них с женами и детьми сами бросались в огонь, и много было убитых и погоревших; большое число также спасалось бегством...
Таким образом, столица Московская сгорела с великим кровопролитием и убытком, который и оценить нельзя. Изобилен и богат был этот город, занимавший обширное пространство: бывавшие в чужих краях говорят, что ни Рим, ни Париж, ни Лиссабон величиною окружности своей не могут равняться сему городу»
(Воспоминания участника тех событий, гетмана Жолкевского)
В том бою князь Дмитрий Пожарский был тяжело ранен.
«Вышли из Китая, многие люди к Устретенской улице и к Кулишкам, там же с ними бился у Введенского острожку и не пропустил их за Каменный город преждереченной князь Дмитрий Михайлович Пожарской через весь день, и многое время тое страны не дал жечь, и изнемогша от великих ран паде на землю, и взем его повезоша из города вон к Живоначальныя Троице в Сергиев монастырь, где монахи излечили князя»
(Из Московских Летописей)
Говорят, что в польских учебниках истории эти события описаны как «московское разорение». Правда, все знают, хоть и не каждый стремится помнить, чем кончились для польско-литовских интервентов все те события.
Пострадавшую в огне усадьбу Пожарского восстановили. После кончины князя в 1642 году она перешла в наследство родне его второй супруги – Голицыным, а в конце того же века была поделена надвое между Голицыными и Нарышкиными. А затем долгие сто с лишним лет переходила из рук в руки то к Долгоруковым, то снова к Голицыным и Нарышкиным, то к Хованским, то к Волконским.
Кстати, скорее всего как раз при Нарышкиных началась перестройка старинных палат и придача им современного облика с явно выраженным намеком на узнаваемый стиль нарышкинского барокко (7 фото).
В подвальной части главного дома до сих пор сохранилась каменная кладка палат Пожарского.
А в 1811 году…
…Усадьбу приобрел граф Федор Васильевич Ростопчин
И здесь открылась новая страница кровавой, пламенной Истории.
Когда пришли французы, Ростопчин был назначен генерал-губернатором Москвы. И именно сюда, в его усадьбу-штаб Кутузовым было отправлено письмо с приказом оставить Москву. Вошедшие в город французы заняли усадьбу, благодаря чему она не сгорела в пожаре. Но, покидая город, враг пытался усадьбу взорвать, чему помешал здешний истопник, вовремя заметивший бомбу и предотвративший взрыв (9 фото).
И в 1814 году Ростопчин благополучно вернулся в имение.
А Лев Толстой использовал дом генерала как место, где растерзали заподозренного в предательстве купеческого сына Верещагина.
«Растопчин опять подошел к двери балкона.
– Да чего они хотят? — спросил он у полицеймейстера.
– Ваше сиятельство, они говорят, что собрались идти на французов по вашему приказанью, про измену что-то кричали. Но буйная толпа, ваше сиятельство. Я насилу уехал. Ваше сиятельство, осмелюсь предложить...
– Извольте идти, я без вас знаю, что делать, – сердито крикнул Растопчин. Он стоял у двери балкона, глядя на толпу. «Вот что они сделали с Россией! Вот что они сделали со мной!» – думал Растопчин, чувствуя поднимающийся в своей душе неудержимый гнев против кого-то того, кому можно было приписать причину всего случившегося. Как это часто бывает с горячими людьми, гнев уже владел им, но он искал еще для него предмета. «La voila la populace, la lie du peuple, – думал он, глядя на толпу, – la plebe qu'ils ont soulevee par leur sottise. Il leur faut une victime» («Вот он, народец, эти подонки народонаселения, плебеи, которых они подняли своею глупостью! Им нужна жертва»), – пришло ему в голову, глядя на размахивающего рукой высокого малого. И по тому самому это пришло ему в голову, что ему самому нужна была эта жертва, этот предмет для своего гнева…
<...>
– Граф!.. – проговорил среди опять наступившей минутной тишины робкий и вместе театральный голос Верещагина. – Граф, один Бог над нами... – сказал Верещагин, подняв голову, и опять налилась кровью толстая жила на его тонкой шее, и краска быстро выступила и сбежала с его лица. Он не договорил того, что хотел сказать.
– Руби его! Я приказываю!.. – прокричал Растопчин, вдруг побледнев так же, как Верещагин.
(«Война и мир». Том третий, часть третья, глава XXV)
А в 1842 году…
…В имении снова поменялся владелец
На сей раз оно перешло к помянутому в самом начале заметки графу Василию Васильевичу Орлову-Денисову, герою той войны и сыну донского казацкого атамана Василия Орлова.
А спустя четырнадцать лет, в 1856-м, досталось Дарье Алексеевне Шиповой, жене статского советника, помещика Николая Павловича Шипова, члена Московского общества сельского хозяйства и почетного члена Императорской Академии художеств.
В этот период усадьба окончательно приобрела тот архитектурный облик, который предстает перед нами сегодня. Вот только исследователи спорят, когда именно это произошло и чьими трудами. Одни утверждают, что два боковых флигеля, в стиле главного усадебного дома и единой с ним высоты, выстроили наследники Орлова-Денисова, скончавшегося через год или два после приобретения участка. Другие говорят, что этим занималась уже Дарья Шипова (12 фото).
Собственно, тогда же были построены и эти изящные пилоны ворот, украшенные двумя каменными водоносами. Жаль, что так и не удается установить ни года строительства, ни имени архитектора (12 фото).
Но можно любоваться ансамблем, видимым издалека (5 фото).
С 1880-х годов и до самой революции усадьба принадлежала Московскому страховому от огня обществу. А после революции – ОГПУ, затем – музею и архиву КГБ.
И уже во дни новейшей истории – различным коммерческим организациям (10 фото).
В постперестроечные годы усадьбу приватизировали, но о ее состоянии и сохранности совсем не переживали...
В 2009 году, после долгой борьбы за ее судьбу, усадьба перешла в федеральную собственность и наконец-то отреставрирована.
* * *
Мои дорогие подписчики и случайные гости «Тайного фотографа»! Большая и искренняя благодарность каждому из вас, кто дочитал рассказ до конца.
У меня к вам большая просьба: подумайте, кому из ваших друзей была бы интересна моя страничка, кому вы могли бы ее порекомендовать? Давайте вместе увеличим число единомышленников, кто любит гулять по Москве, изучать историю ее улиц и обсуждать эти истории друг с другом.
И конечно, не пропустите новые истории, ведь продолжение следует!