Анаша
Впрочем, я рано обольщался. На состоявшейся через пару дней парткомиссии, где утвердили наше с Веремеевым кандидатство, мне прямым текстом сказали, что отныне я должен стать «глазами и ушами» партии. И сразу же докладывать наверх о всех «непорядках», и что в этом нет ничего зазорного.
М-да, опять в таких «раздвоенных» чувствам отправляюсь в караул и, конечно же, тут же носом упираюсь в эти «непорядки».
Разводящим у нас был зам.ком. взвода младший сержант Лазьмин, большой любитель поспать, поэтому он просил всех часовых подходить на смену как можно ближе к границе своего поста. Уже и речи не было о каком-то там обходе территории с проверками печатей на складах. Какой там! Лишь бы побыстрее смениться и скорее «спаточки», как Лазьмин любил выражаться.
Однако я упорно и в конце смены обретался в центре своего поста и даже самостоятельно пытался проверять печати. Приходящий за мною Лазьмин свое недовольство мне выражал невербально – злыми недоуменными взглядами, но помалкивал.
А тут – смотрю, на последнюю предутреннюю смену в шесть часов, он вообще, видимо совершенно разоспавшись, прислал вместо себя Мяшенко – своего погодку-«черпака», простого солдата.
И что мне делать? Идти его закладывать? И как это будет выглядеть? Тем более что и начальник караула лейтенант Губнов – тоже спал, как сурок, иначе бы не допустил такого «непорядка».
Со мною в смене был Гасха, мой погодок, казах Гасханджиев. Это был маленький, но легкий по жизни и в общении солдатик. Я и отвел на нем душу, поделившись своими тяжелыми недоумениями: как, мол, так можно…
- А что? – ничтоже сумняшеся тут же выдал мне он. – Солдатская смекалка… Она выручала и будет выручать.
И смотрит, улыбаясь мне в глаза лукавой улыбочкой, абсолютно уверенный в своей правоте.
Эх, мне бы такую уверенность!
В самом начале декабря как по расписанию пошел густейший снег, быстро засыпавший толстым слоем плац перед казармами. Незадолго до отбоя бывший дежурным офицером старлей Натвеев выгнал нас всех на уборку снега.
Как классно же мы убирались! У нас были такие специальные широкие щиты, за которые мы становились человек по семь – и с разгона гнали гору снега перед собой.
- А-а-а-а-а!.. – с нарастающим ревом бросались мы в очередной пробег.
Новая полоса – и новая куча перед нами. Иногда щит цеплялся за какие-то неровности в асфальте, и тогда мы инерции с хохотом летели через головы в снежные горы и барахтались там и визжали там как малые дети. Поистине – отвели душу. Забылась вся эта «злая» армия и вся эта «злая жизнь» в ней. Да – мало же человеку нужно для счастья, и как легко снова стать ребенком!
Но уже на следующий день «злая жизнь» с ее «непорядками» вновь уперлась прямо под нос.
Отзывает в сторонку Лузнецов.
- Какого хрена ты сидишь в ленкомнате, когда в твоей батарее курят анашу? А – не знаешь? А я знаю – Бабрамов, Лутыга… Слушай, меня не е…т твой английский. Ты должен быть с личным составом вместе. Тебе говорили стать «глазами и ушами» - а?.. Смотри, Битюков, а то вылетишь ты из кандидатов как миленький.
А ведь напомнил про глаза и уши… Только – шиш тебе! Не удастся тебе сделать из меня стукача. И вторая попытка не пройдет… Однако же как быть с курильщиками? И мне вспомнилось, как буквально пару дней назад ко мне перед отбоем подошел лукаво улыбающийся Пулемин и глазами указал на самую дальнюю койку. Мол, пойди, полюбуйся.
На ней я не обнаружил ничего предосудительного и вопросительно обернулся к тому же Пулемину. Тот снова лукаво кивнул мне: мол, посмотри ниже. Я заглядываю под койку и обнаруживаю там Назняка. Он лежал в полной отключке с блаженной улыбочкой на лице и сложенными почти по-покойницки ручками. Это видно тот же Пулемин постарался, а теперь подкалывает меня этим видом. Мол, любуйся, общественный деятель…
А вскоре ко мне в караулку, где я только пришел со смены, заглянул Веремеев. По всему его виду было видно, что он сильно расстроен и что с ним случилось что-то сильно неприятное. Его небольшие глазки совсем сузились в щелки, а на висках собрались узлы нервных морщин.
Он мне поведал следующую историю. Оказывается, в полном соответствии с «партийными установками» и накачкой Лузнецова, он сдал ему Пурохтина и Жилякина, увидев их, курящими анашу. Тот их вызвал к себе и хорошенько вставил, так что они вышли от него красные и злые. Чем он им там грозил – неизвестно, только они не преминули найти Веремеева и отыграться на нем. Разумеется, без рукоприкладства, но напрямую назвали стукачем и уродом. И неопределенно грозили, что «это ему так не пройдет».
Все это Веремеев рассказал мне, горестно покачивая головой, и в конце добавил:
- Слушай, Жорж (он меня так называл), я не знаю, что делать… Тогда зачем мы вообще так старались, вступали кандидатами?.. Как жить теперь? Чувствуешь себя, как рыба без воды. Все крысятся, все сторонятся. Скоро и в увольнительную не с кем будет пойти.
Я молчал. Что я ему мог посоветовать, прекрасно понимая его положение? Я сам был точно в таком. Только вот от стукачества все-таки интуитивно берегся.
Но дело продолжало разворачиваться. После караула меня вновь выдернул Лузнецов, на этот раз стал наезжать на меня в присутствии Граснова:
- Слушай, Битюков, ты, кажется, Устав партии читал и давал обязательство его выполнять. И где твое выполнение? Ты что – один решил быть чистеньким, а батарея тебе по хрену?.. Мне Веремеев рассказывает, что он пытался навести порядок – и не раз и не два, и в строю, и по поводу курева, а Битюков - это он мне говорит – хоть бы слово сказал. Стоит и молчит. Никакой поддержки… А – это как называется?
Тут и подключается и Граснов:
- Мы сейчас со всеми командирами переживаем самое трудное время, а вы нам не хотите помогать. Все разложилось, все организации – и комсомол ваш тоже. Только партия осталась, но такие, как ты, и туда тянут свое разложение…
Хорошо. Я, оказывается, уже и партию разлагаю. Надо же – не успел вступить и уже разлагаю.
Обо всем этом мы долго и горько разговаривали с Веремеевым в очередном увольнении. Да – нашли друг друга. Только друг с другом и можем пойти… Грустный юмор.
А говорили действительно откровенно и о многом. У меня странно – совсем не было никакой обиды на его стукачество уже и по поводу меня. Настолько, что я даже не стал ему говорить об этом. Каждый выживает, как может. Он пошел этим путем – и я мог пойти по нему.
(продолжение следует... здесь)
начало - здесь