В 1905 году на страницах газеты «Восточное обозрение» стали появляться статьи за подписью «Капитан Nemo», в которых от лица одного из офицеров эскадры Тихого океана описывались события кануна и первых месяцев войны с Японией. Установить личность автора, а также имя корабля, на котором он служил, помогла его подсказка: в одной из его публикаций говорилось, что «лейтенант Ж[ер]ве» обращался к нему «М-л В-ч». На описываемый момент этим условиям отвечало сокращение имени отчества лишь одного офицера — трюмного механика крейсера «Громобой» Михаила Викторовича Обакевича.
Михаил Викторович Обакевич родился 30 октября 1881 года. В морской службе состоял с 1900 года, 6 мая 1903 года произведен в младшие инженер-механики с зачислением в Квантунский флотский экипаж, с 23 сентября того же года — младший судовой механик крейсера «Громобой», затем помощник старшего судового механика, трюмный механик до 19 декабря 1904 года, когда он был списан с крейсера в дисциплинарном порядке в Сибирский флотский экипаж.
1 января 1905 года М.В. Обакевича произвели в поручики Корпуса инженер-механиков, но уже 17 января его уволили от службы по прошению. За участие в боевых действиях он был награжден орденами: Станислава 3 ст. с бантом (08.08.1904, утверждено 27.09.1904) — за отличную распорядительность и мужество, проявленные во время крейсерства к восточным берегам Японии 4–19.07.1904 г.; Владимира 4 ст. с бантом (18.08.1904, утверждено 27.09.1904) — за отличную храбрость, мужество и самоотвержение, проявленные в бою Владивостокского крейсерского отряда с неприятельской эскадрой 1 августа 1904 года.
***
Раннее утро; солнышко только что встало. Золотые лучи его быстро прогнали туман и озарили молодым, ласкающим светом точно вынырнувшие из белой мглы суда на рейде и разбросанные по склонам гор домики.
Жизнь едва начиналась. Корабли еще спали, и лишь с берега доносились гортанные крики китайцев, смешанные с ревом ослов и хлопаньем бичей.
«Манзы»*, эти гондольеры востока, давно проснулись; теперь они вылезли из своих шлюпок, уселись подле весело пылавших костров, разложенных у самой воды, закурили трубки и, сонно жмуря косые глаза, терпеливо ожидали завтрака.
К одному из таких костров подъехал извозчик, сидевшие в экипаже два офицера молча влезли в шлюпку, владелец быстро вскочил туда же; еще минута, и мускулистые руки китайца, то выпрямляясь, то сгибаясь, заработали веслом.
Спокойными, уверенными движениями вел «манза» свою «шампунку» между судами, переполнявшими рейд; его здоровое скуластое лицо весело улыбалось; вот они подошли к нам.
— Ба… да это свои, ну здравствуйте, гуляки, что интересного?
Утомленные весельем, с несколько бледными лицами, наши соплаватели не слишком-то были расположены болтать, какая-то невидимая сила влекла их туда, вниз, где удобные прохладные каюты, где свежие постели, еще с вечера приготовленные заботливыми вестовыми, ожидали своих хозяев.
Пробило пять, резкие свистки огласили воздух: «Вставай, довольно спать — чай пить». Этот свист и последовавший за ним окрик неприятно подействовали на лежавших по всей палубе матросов. Пригретые, несмотря на ранний час, южным солнышком, они разнежились и ленились вставать.
Боцмана, возмущенные столь явным нарушением правил, помимо обычной ругани употребляли для «скорости» и пинки.
Так или иначе, но через полчаса все было на ногах и, напившись чаю, принялось за работы.
Время незаметно идет, и вот уже вызвали к подъему флага.
Заспанные, с сердитыми лицами, появились господа офицеры, на ходу заканчивая туалеты.
Выстроились. «Господа, командир», — предупреждает старший офицер. Здороваются, командир отдает приказания, подымают флаг и расходятся.
В кают-компании сервирован чай и кофе; мало-помалу она наполняется людьми. Особенного оживления не заметно; большинство, уткнувшись в стаканы, пьют чай, одни с такими лицами, точно собираются, по меньший мере, трех человек убить, другие же, наоборот, со скорбно-недоумевающим выражением глаз, которое у мягкосердечных вызывает сострадание, у насмешливых же ядовитости вроде: «Вы, несомненно, изволили вчера очень рано лечь спать и, конечно, отлично выспались». Адресат, вернувшийся часа за два до подъема флага, уничтожающе поглядывает на насмешника, но… скоро жизнь берет свое, завязываются разговоры, и через полчаса все общество весело болтает.
Несколько утомленный ранним вставанием, я молча сидел в своем кресле, помешивая ложечкой чай.
Принесли семафор, старший офицер прочитал… «Это вам», — обращается он ко мне. Читаю: «Старший офицер крейсера… просит вас немедленно перебраться на место вашего нового служения».
Недоумение; но входит ревизор с приказами, и приходится повиноваться… Через час я был на новом месте, день прошел в хлопотах, а вечером крейсер снялся с якоря и, плавно рассекая воду, двинулся вслед за эскадрой.
Куда? Никто не знал.
Только на другое утро стала известна конечная цель похода — Владивосток.
Чувствовалась неопределенность, текущие события (сентябрь 1903 г.) давали себя знать, и хотя ничего положительно не было известно, но предложения не отличались скромностью, да и вообще ждали всего и приготовлялись ко всему.
Еще прошел день, и все офицеры получили приглашения пожаловать к командиру.
В большой столовой, совершенно пустой, чувствовалось жутко: все ждали… Наконец невысокая энергичная фигура капитана***** появилась между нами, он был совершенно спокоен; речь его, обращенная к нам, произнесенная твердым энергичным голосом, заставила невольно задуматься многих.
— Господа, — начал капитан, — когда мы вышли из Порт-Артура, никто не знал, куда мы идем. Адмирал получил запечатанный пакет и только вчера имел право его вскрыть.
Мы условились: если политические события настолько обострились, что за это время будет возможно предполагать объявление войны и придется идти в бой, адмирал подымает сигнал: «Дело серьезно». Сегодня этот сигнал был поднят… Будет бой или нет, я не знаю, но во всяком случае он возможен и не далее, как завтра, в Корейском проливе, у острова Цусимы. Напоминать вам о долге — значит оскорблять вас, но не могу не предупредить, что я ни под каким видом не прекращу стрельбы, и вы не должны, движимые даже чувством милосердия, оставлять ваших постов, когда возле будут корчиться раненые.
Я знаю: это тяжело, но это необходимо и иначе быть не может. Затем то же было объявлено команде. Пили чарку за здоровье государя, кричали «ура»… Весь день прошел в приготовлениях: шлюпки обвязывались канатами, дабы предохранить команду от осколков дерева; последнее или летело за борт, или сносилось под броневую палубу. Все были серьезны и сосредоточенно работали…
Пять часов; едва рассвело, и уже по всем палубам разносится сигнал: «Боевая тревога». Несколько минут, вернее секунд, все бежит, суетится, торопится на свои места. Второй сигнал: «Слушайте все», — все замирает, люди остаются в тех позах, в которых застали их звуки рожка; слышны только голоса «передачи», повторяющей команду старшего офицера.
Опять сигнал, и все быстро исполняют полученные приказания.
Орудия заряжены, прислуга возле них, комендоры с особенным тщанием осматривают замки, пробуют механизмы.
Глаза всех устремлены на горизонт. Вот там, далеко, на этой узенькой полоске покажется дымок, а потом и силуэт корабля; нервы напряжены до последней степени, чувствуются какая-то тяжесть, нетерпение, но все хотят казаться равнодушными. Иным это удается, у других сквозь кажущуюся холодность нет-нет да и прорвется что-нибудь такое, что заставит вас подумать: что ни говори, батенька, а не поверю, что тебе безразлично, драться или нет.
Полчаса напряженного ожидания — ничего, но пролив длинен, еще 4 1/2 часа придется идти им. Пробили отбой: «Прислуге остаться у орудий». Офицеры спустились вниз…
В самом низу, под броневой палубой, в машинных и кочегарных отделениях, разделенных теперь наглухо водонепроницаемыми переборками, шла оживленная работа. Машины развивали силу, достаточную для 18-ти узлового хода, приходилось следить особенно тщательно.
Когда я смотрел на эти гигантские стальные члены, быстро двигавшиеся, невольно приходило на мысль: «Ведь вот, малейший недосмотр — они уже не вращают вал, не вертится винт, корабль потерял в ходе и вместе с тем несколько шансов в бою».
Это сознание у всех, до последнего кочегара. Все прекрасно понимают что, может быть, жизнь зависит от это го, внимание всех усиленно работает и… машины действуют идеально…
Потянулись минуты, часы, первое напряжение мало-помалу ослабевало и вскоре сменилось полным спокойствием, тем более что вести «сверху» были утешительные. Около 9 ч я пошел выпить чаю.
В кают-компании все были в сборе, но не было слышно ни разговоров, ни обычного смеха; большинство лежало молча, не то в полудремоте, не то задумавшись; несколько человек кончали решать артиллерийские задачи и тихо переговаривались.
— Добрый день, — обратился я к лейтенанту Ж[ер]ве.
— Добрый, — он как-то странно посмотрел на меня и ответил, — да, добрый, посмотрим только, будет ли он таким…
Я молча принялся за чай.
Вдруг приходят с известием сверху: «Шесть дымов на горизонте». Как все ожило, встрепенулось, бросилось туда, остались лишь два-три скептика.
Как оказалось, они были правы: шесть дымов обратились в мыс.
10 часов, пробили отбой, стало дышаться легче, возможность встречи с неприятелем упала до минимума. Действительно на другой день, около 12 часов утра, мы входили в бухту Золотого Рога.
Стоял чудесный осенний день, какими так богат Владивосток. Ничто не говорило о войне, все дышало миром и тишиной. Через 2 часа половины офицеров не было, все бросились узнавать новости. Последних оказалось очень мало. Разговор о походе возобновлялся еще несколько раз, затем и забыли о нем.
Жизнь, наша обычная жизнь вошла в свои рамки, и ничто не тревожило ее.
Капитан Nemo. Из Артура во Владивосток (из дневника) //Восточное обозрение. 1905. 20 августа (№ 182). С. 2.
© М.В. Обакевич
Перед Вами фрагмент статьи из журнала "Гангут №115"/2020
Ещё больше интересной информации и сами книги у нас в группе https://vk.com/ipkgangut
Друзья, если статья вам понравилась - поддержите нас лайком и/или репостом, напишите комментарий. Наш канал - молодой, нам очень важно ваше мнение и поддержка!