В священных текстах буддизма Махаяны говорится, что к каждому живому существу следует относиться как к своему дорогому гостю. И это весьма точная аналогия. Отношения хозяина с гостем проникнуты пониманием их непостоянства и ощущением взаимной свободы. Это делает их особенно драгоценными.
Мы обходительны со своими гостями, мы устраиваем им тёплый приём и угощаем их лучшим. Но при этом мы не пытаемся их удержать. Мы рады, когда гость приходит. Мы рады, когда он уходит. И мы рады, если он вообще не пришёл. Домохозяин относится к своим гостям с позиции богатства, а не бедности. У него нет никакой невротической зависимости от визитёра, никакого желания вцепиться в другого человека и не отпускать. Мы не хотим ничего забрать у своего гостя, навязать ему свою компанию или вовлечь в свою игру. Когда нас ждут другие дела или гостю пора отправляться в путь, мы не впадаем в отчаяние. Мы у себя дома, нам хорошо, и мы самодостаточны. Если он хочет этого и если это ему нужно, мы не мешаем. И даже если ему следовало бы остаться ради его же блага, мы не прибегнем к насилию и назойливым уговорам.
Точно так же, как хозяин не зависит от гостей и не стремится любой ценой удержать их у себя, любовь метта не всегда стремится быть с любимыми. Она свободна от цепляния. Иногда наши пути сходятся, и тогда двигаться вместе правильно и полезно. В других случаях они расходятся. Оставаться вместе означает тогда внести разлад в жизни и дела обоих.
Хозяин заранее готов к тому, что гость уйдет, а гость готов к тому, что настанет пора уходить. Ничьей любви это не умаляет. Напротив, только признание взаимного различия, взаимной свободы и непостоянства жизненного маршрута и делают любовь возможной.
Люди тем не менее прочно ассоциируют любовь с взаимной зависимостью, лихорадочной фиксацией друг на друге и постоянным пребыванием лицом к лицу любой ценой. Это ложное представление мешает нашему благу и причиняет бессмысленные страдания всем участникам подобных отношений. В них нет широты, такта и свободы, какие наполняют отношения радушного хозяина и благодарного гостя.
Мы, к примеру, можем пламенно любить слонов и жирафов, но из этого крайне нелепо будет делать вывод, что нам нужно поселить парочку в своей квартире. Такой союз будет противоестественным и породит многочисленные тяготы и конфликты. Наша среда обитания, наш образ жизни, наш путь не подходят для них.
И в равной мере нам самим не стоит отправляться в африканские саванны и искать возможностей провести как можно больше времени подле них. Любовь к этим прекрасным существам, сколь бы пламенной она ни была, предполагает скорее дистанцию, нежели навязчивую близость. Мы можем получить много удовольствия от общения с этими животными, но либо как гости, которые понимают, что засиживаться им нельзя, либо как хозяева, которые держат двери открытыми и не удерживают внутри.
Этот пример не столь груб, как может показаться, поскольку подобных случаев в нашей жизни много. Из того, что некий человек является прекрасным и любимым никоим образом не следует, что нам нужно обвить себя вокруг него. Наши среды обитания могут отличаться, наши интересы и условия продуктивности могут отличаться. Или же они могут измениться с течением времени.
Смысл отношений в том, что в них мы даём и получаем. Это всегда сотрудничество, содействие, сорадость, а иногда и сострадание. Мы учимся, становимся лучше и получаем радость. Мы сами учим, помогаем расти и приносим радость. Происходит коммуникация и обмен во взаимных интересах. Если и то, и другое всё более осложняется, то их смысл пропадает. Остаётся лишь сухая и жёсткая оболочка из цепляния, внутри которой более нет сердцевины.
Цепляние есть удержание нашей энергии и нашей деятельности на некоем объекте, которое не учитывает всего многообразия других возможностей. Цепляние не учитывает широкого контекста жизни и её динамики.
Допустим, мы привыкли к летней жаре, и нам нравится одеваться легко. Даже когда снаружи бушует ледяная буря, мы всё равно решаем выйти в футболке и шортах. Мы вцепились в свою привычку и слепо следуем накопленной инерции, как мы поступали и всё последнее время. Мы не прогнемся ни на миллиметр и продолжим повторять то же самое действие в новых условиях. Нам плевать на последствия.
Или мы всю жизнь прожили в доме, он обветшал и подкосился, и теперь нас совершенно резонно убеждают переехать. Но мы упорствуем. Мы решаем оставаться в нём любой ценой без всякой пользы для кого бы то ни было, пока на нашу голову не обвалится потолок. Мы потеряли пластичность и вцепились.
Наконец, кто-то сказал нам обидное слово или одна из наших затей потерпела неудачу, и теперь мы барахтаемся в своих мрачных мыслях и переживаниях. О берег нашего ума разбиваются волны разочарования, страха, обиды, досады. Одни и те же реакции производятся на его конвейере сотнями и тысячами. Мы вцепились в произошедшее, сузили своё внимание до него и не отпускаем.
Там больше не о чем думать, не на что реагировать. Ситуация не стоит и выеденного яйца. Нам нужно всего лишь открыть свой ум, внести коррективы в свои планы и действия и радостно двинуться дальше. И всё же конвейер продолжает работать. Мы вцепились в произошедшее и потеряли пластичность.
Цепляние есть сужение восприятия и сужение деятельности, при котором отрицается имеющееся разнообразие вариантов и происходит падение ума в привычку. Мы невежественно удерживаем своё внимание, свою энергию, свою деятельность там, где их уже не нужно удерживать.
Как следствие, ни за что не следует цепляться: ни за взгляды, ни за ценности, ни за привычки быта, на за цели и желания, ни за других людей. Это всегда вредит, без каких-либо исключений. Отношения с другими людьми, не делающие необходимую поправку на непостоянство и панорамную картину реальности, обречены самым болезненным образом от этого непостоянства пострадать. Освобождение от цепляния, с другой стороны, приносит всем большое благо, даже когда кажется, что на узком временном интервале оно скорее навредило. Это поможет понять история просветления Будды.
Легенда гласит, что в возрасте двадцати девяти лет Будда (в то время известный как принц Сиддхартха) пережил своё судьбоносное прозрение. Он осознал, что путь к счастью и свободе есть не накопление имущества, власти, статуса и приятных стимулов для органов нашего тела. Единственный способ обрести счастье и свободу есть очищение нашего ума от мрака невежества и конфликтующих программ влечения и отторжения. Когда этот мрак из автоматизмов рассеивается, нам становится хорошо везде. Пока же он клубится в нашей голове, всё будет для нас либо страданием, либо тем, что непосредственно ведёт к страданию. Ничто не принесёт удовлетворения.
Стоит ли говорить, что его отец, царь Шуддхо́дана (пал. Suddhōdana), его жена Яшодхара́ (пал. Yaśodharā), как и все его друзья, не могли этого понять. Пусть доводы Сиддхартхи были убедительны, но его близкие цеплялись за услады тела, за власть и имущество. Сиддхартха пытался объясниться с ними, урезонить их, но всё было тщетно. Все вокруг невежественно пытались выжать сладкий сок из лимона и отказывались прекратить свои попытки. Они делали так всегда, а молодой человек не был для них авторитетом.
Увидев бессмысленность дальнейших споров, Сиддхартха под покровом ночи покинул отцовский дворец. Он оставил всё, что имел. Ко всему прочему, он оставил и своего новорожденного сына Ра́хулу (пал. Rāhula), который появился на свет в самый день его бегства.
Следующие шесть лет Сиддхартха провёл в напряжённых поисках духовного освобождения и практического метода, который позволит добиться очищения ума от омрачений. Домой он, как говорится, даже открытки не прислал.
Царь Шуддходана горько оплакивал исчезновение любимого сына и потратил значительные усилия для того, чтобы отыскать его. На седьмой год до царя дошли вести о просветлении Сиддхартхи. Шуддходана воодушевился и отправил к сыну девять посыльных. Их задачей было убедить Сиддхартху вернуться домой, принять наследство, дела и государственный пост. Будда тепло встретил послов, обратился к ним с наставлениями, после чего они приняли монашество и вступили в Сангху.
Тогда Шуддходана отправил близкого друга детства Сиддхартхи Ка́люда́йи попытать удачу (пал. Kāḷudāyi). Калюдайи передал приглашение Шуддходаны вернуться домой, а затем также присоединился к числу учеников Будды. На этот раз, впрочем, Будда согласился и посетил столицу государства шакьев Капилаваттху. Возвращаться к государственным делам он, разумеется, отказался и обратился к Шуддходане с новыми разъяснениями своего выбора. Судя по всему, большого впечатления на царя они не произвели, так что их пути вновь разошлись.
Четыре года спустя до Будды дошла весть, что его отец находится при смерти. Он ещё раз нанёс визит во дворец и, пока Шуддходана был на смертном одре, имел с ним долгую беседу. Лишь тогда царь принял учение Будды и, как гласит легенда, достиг полного освобождения.
Ещё год спустя, когда Рахуле, сыну Будды, исполнилось двенадцать лет, Будда принял его в послушники. Юноша показал большие успехи в практике медитации и спустя годы обрёл полное просветление, став архатом.
Не менее тернистый путь взаимоотношений с Буддой прошла его жена Яшодхара. Как не преминул сообщить Будде его отец, надеясь тем самым вызвать чувство вины, Яшодхара провела все эти годы в глубоком горе. Спустя семь лет после своего бегства Будда прибыл во дворец, но Яшодхара не вышла, чтобы встретить его. Вместо этого она сказала Рахуле найти отца и поинтересоваться передачей наследства. Она рассудила так: «Если я действительно вела добродетельную жизнь, я заслужила, чтобы он первый пришёл навестить меня».
Будда отправился на встречу к Яшодхаре, превознёс её терпение и её жертву и обратился к ней с речью о сущности Дхармы. Вскоре после своего сына Рахулы Яшодхара также примкнула к числу последователей Будды. Как только был учреждён монашеский орден для женщин, она стала одной из первых монахинь. Древние хроники гласят, что наряду со многими другими женщинами, Яшодхара дошла в своей практике до последних пределов, достигла полного освобождения и стала архатом.
Уход Сиддхартхи из дома огорчил его отца, его жену и сына и его многочисленных друзей. Тем не менее выбор Сиддхартхи был движим истинной любовью и в конечном итоге принёс большое благо. Духовное развитие всех этих людей получило мощный импульс за счёт того, что Сиддхартха осмелился сорвать с себя путы цепляния как за любимых, так и за привычный жизненный уклад. Миллиарды людей восприняли созданное им учение и испытали на себе его целительное воздействие. Ничего из этого бы не произошло, если бы Сиддхартха остался во дворце и законсервировал себя в уготованной ему роли.
Метта не учит безразличию к супругам, родителям, родственникам и друзьям и вообще ко всем тем, с кем мы соприкасаемся. Они учит присутствию с любимыми, когда это правильно, и отпусканию, когда их нужно отпустить, поскольку случается и такое. Глупо было бы это отрицать.
Когда мы вцепляемся в своих детей, мы душим их гиперопекой или садистским желанием сделать из них поочередно то грушу для битья, то источник своей жизненной радости. В порыве идиотского сострадания мы хотим вылепить их по составленному нами шаблону без внимания к тому, насколько реалистичен наш проект в данном случае и насколько этот шаблон им подходит.
Постоянное психологическое насилие, возникающее в результате такого цепляния, награждает ребёнка букетом мучительных неврозов. Затем они передаются по цепочке следующим поколениям, ибо теперь и наше чадо столь же яростно во что-то вцепится. Мы сузили свой ум, и теперь хотим напиться сока счастья именно из своего ребёнка, игнорируя всё многообразие иных возможностей. Эта фиксация слепит нас, порождает агрессию и делает все наши действия крайне неуклюжими.
Когда мы вцепляемся в романтического партнёра, то с лёгкостью можем угодить в капкан удушающего нас брака или иных длительных отношений. Мы годы и десятилетия ненавидим друг друга и варимся на медленном огне, но не можем разжать хватку и вылезти из котла. Такая резкая перемена огорчит нас, огорчит его и огорчит кого-то ещё.
Мы виним и себя, и другого человека за слабость, мы не можем свободно двигаться сами и мешаем двигаться другому. Порой мы начинаем думать, что так мы благородно жертвуем собой, но, по сути, это жертва идиотского сострадания – вроде той, что совершил рыцарь Алексей Алексеевич из рассказа Хармса. Мы вцепились в свою глупую затею и не видим богатства альтернатив.
Да, любовь без цепляния может показаться чем-то радикальным, опасным, непонятным. Она вызывает тревогу. Но это лишь с непривычки. Если продумать её и прочувствовать, мы понимаем, что лишь она может освободить нас всех для счастья и творчества из удушающих пут привычки.
Истинно любящий подобен домохозяину, который держит свои двери открытыми. Он не хочет удержать гостя, он не стремится иметь много гостей и навязать им свою доброту. И он не мешает уйти тем, кто желает уйти. Если же гость начинает дурно себя вести, его со всей неугасающей любовью выпроваживают прочь. Да, метта может кого-то огорчить. Но трудно сделать хоть что-то важное, никого при этом не огорчив. И цепляющаяся любовь огорчает всех намного дольше и сильнее.
Если посмотреть на это с другого ракурса, истинно любящий бывает подобен и гостю. Он посещает любимых и остаётся с ними. Иногда его визит длится минуты, иногда месяцы и годы, иногда десятилетия. Но всему есть своя мера, по достижению которой ваши дороги могут разойтись. Так поступали и Будда, и Христос. Готовность к этому, пластичность и понимание непостоянства маршрутов есть неизменное свойство истинной любви.
Бесцельность и безусловность
В одной из сутр Махаяны, Акшаямати сутре, о любви метта сказано так:
«Сперва… объектом любви являются живые существа. Для бодхисаттв, которые продвинулись на пути, объектом любви является весь опыт сознания [dhammā]. У тех же бодхисаттв, которые постигли истину невозникновения (то есть пустотности), любовь не имеет никакого объекта».
Это значит, что метта есть не забота о ком-то конкретном ради некоего определённого результата, а сам способ нашего существования. Метта есть любовь на триста шестьдесят градусов, любовь двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю. У неё нет ни условия, ни объекта. Более того, у метта нет и никакой цели. Утверждать, что мы любим, так как стремимся добиться того или иного результата, является на этом этапе грубой ошибкой. Это предполагает, что когда некая цель будет достигнута, любовь будет поколеблена. Но это не так.
В древних текстах Индии и Тибета встречается ещё одна аналогия, позволяющая лучше понять бесцельность и безусловность метта. Любовь и сострадание изображаются сияющим солнцем или же луной, отражающейся в тысяче чаш.
Смысл здесь в том, что луна вовсе не хочет отражаться в чашах и совсем этого не планировала, а солнце совершенно не желает светить. Это просто способ их бытия. Они светят в любом случае, независимо от того, есть ли у этого света получатели, каково их число и мнение по этому поводу.
В отличие от цепляющейся любви, метта свободна от обстоятельств. Она никуда не исчезает при исчезновении набора свойств, которые кажутся нам симпатичными. И, как следствие, она не обращается в антипатию, ненависть или равнодушие. Впрочем, если кто-то пожелает залезть в ледяную пещеру и замерзнуть там насмерть, солнце не имеет на этот счёт возражений. Как радушный хозяин, оно простирает свои лучи, оно оставляет свои двери открытыми, но не пытается загнать гостей внутрь своего дома.
Солнце в этой аналогии есть любовь в роли хозяина, свободно принимающего гостей. Оно предоставляет каждому погреться у его очага. Но также солнце есть любовь в роли гостя, который свободно покидает те места, которые он посетил с визитом. Солнечный свет не засиживается, не навязывает себя, не злоупотребляет гостеприимством и щедростью и не создаёт неловких ситуаций.
С обоих ракурсов, хозяина и гостя, в метта происходит принятие непостоянства, открытости ситуации и множественности вариантов выбора. В ней царит широта взгляда и понимание динамики жизни.
Цепляющаяся любовь, напротив, условна и узка. Как только исчезает набор свойств и обстоятельств, которые привязывали нас к любимому, свет её солнца начинает блекнуть и вскоре гаснет. Такая любовь с лёгкостью превращается в антипатию или ненависть. Она неустойчива, ненадёжна, зависима. Это солнце может в любой момент или погаснуть, или взорваться с громким хлопком, оставив после себя лишь клубы токсичного дыма. Когда люди, соединенные узами цепляющейся любви, расходятся, их расхождение бывает крайне болезненно. Оно совершенно не похоже на уход гостя после тёплого приёма.
Для раскрытия в нас силы метта необходимо преодоление эго и установки на обладание, так как они и есть источник цепляния и узости восприятия. Эгоцентризм заставляет нас верить в отдельность и постоянство. Мы не замечаем связь вещей, взаимный переход нас и окружающей реальности, а также её динамику. Мы следуем инерции привычки. Поэтому мы так защищаем всё, что попадает нам в руки, пытаемся отгородить свои привычки крепостной стеной и рвом, а затем обороняем их от любых соображений и доводов.
Однако того отдельного, постоянного и цельного «Я», о котором мы инстинктивно печёмся, просто нет. И даже если бы оно существовало, ничего бы не поменялось. Привычка к цеплянию и косности была бы столь же вредна.
Преодолевая эго, мы разрушаем иллюзию собственной отгороженности и фиксацию на результате и обладании. Но что тогда остаётся? Остаётся чистая творческая энергия в текущем и постоянно перетекающем моменте. Истинная любовь есть следствие слияния с ситуацией. Это выход за пределы наивного дуализма. Одновременно это путь к ним. Также истинная любовь может быть названа изначальной любовью. Цепляние есть просто падение энергии метта в невежество и привычку.
Чем свободнее в нас метта, тем свободнее её энергия изливает себя и творит, но она творит не с позиции бедности, а с позиции богатства. Строго говоря, нам уже ничего не нужно взамен, потому что творческая деятельность любви сама по себе есть высшая награда. Она дарит подлинное счастье и наделяет силой.
Любовь другого человека к нам без нашей собственной любви, с другой стороны, не может нам ничего дать. Чужая любовь всегда познаётся нами только косвенно, в виде догадок и выводов из чужих слов, дел и знаков внимания. Любовь другого не переживается нами напрямую. Мы чувствуем лишь любовь в своём уме, потому присутствие любви в нашей жизни есть всегда присутствие именно нашей любви, а не любви кого-то другого к нам.
Когда другой человек совершает в отношении нас действия любви и оказывает нам многочисленные знаки внимания, но мы остаёмся к этому глухи, то ничего радостного мы не ощущаем. Нас наполняют безразличие, пустота, недоумение, досада. Люди желают любви к себе, но сами бояться любить. И это большая ошибка. В действительности, это крайне неудобно и хлопотно быть любимыми, когда сами мы любви не чувствуем. Альбер Камю в своём известном афоризме писал об этом так:
«Не быть любимым — это всего лишь неудача, не любить — вот несчастье».
Однако Камю допустил здесь некоторое преувеличение. Если мы любим без цепляния, то не быть любимым не есть неудача. Неудач больше вообще не существует. В нас происходит постоянная творческая коммуникация с ситуацией, и она безвозмездна, потому что независима, самодостаточна и свободна от результата.
Вместе с тем, такая творческая коммуникация весьма эффективна. Она создаёт результат, она требует результата и воздействует на любимое не только мягкостью, но и жёсткостью, как мы помним по словам Будды. Но создание результата через метта есть просто способ её творческого проявления в моменте. Это траектория движения нашей деятельности, наподобие траектории движения солнечных лучей по поверхности планеты.
Хотя любовь есть творчество, не всякое творчество является любовью. Творчество может быть омрачённым, нигилистическим и коррумпированным эго. Зачастую им управляют жажда и агрессия, страх и невежество. Любовь есть именно чистое творчество – свободное от цепляния и основанное на ясном и панорамном видении.
В своей жизни и практике мы всегда начинаем с изрядной доли инстинктивной любви. Нам просто не с чего больше начать. Таковы факты, что бы мы на этот счёт ни думали. В нашем цеплянии есть своя благость и своя радость, как в приёме невротичного и навязчивого хозяина или в визите столь же суетливого и невротичного гостя.
Если мы упорны и позволяем знанию вести себя, то со временем мы становимся мудрее и обходительнее как в роли хозяина, так и в роли гостя. И для этого прежде всего не следует отрицать существование цепляющейся любви в своём уме. С ней нужно работать, а для того её необходимо видеть. Мы должны видеть в том числе и её ценность, ибо такая ценность у неё бесспорно имеется. Цепляющаяся любовь и присущие ей автоматизмы есть та ступень, на которой мы оказываемся в начале. Она нужна нам, чтобы оттолкнуться и подняться выше. И даже поднявшись, мы ещё очень долго несём её остатки в себе.
Если мы закрываем глаза на имеющееся в нас цепляние и пытаемся сымитировать метта, то наша любовь пропитывается порчей и гордыней. Помощь другим людям становится тогда средством самоутверждения. Мы можем начать верить в то, что являемся новым мессией, гуру или спасителем человечества. Своей любовью и состраданием мы услаждаем и утверждаем себя, соскальзывая в кроличью нору эгомании.
Происхождение сострадания
Человек рождается на свет крайне эгоцентричным, так как эгоцентризм есть самый простой и экономный способ восприятия реальности. Эгоцентризм требует от нас минимума знаний и минимума усилий. Это наша стартовая точка. Ребёнку кажется, что весь мир выстраивается вокруг него, что мир должен угождать малейшим его капризам и устроен так, как устроен он сам.
В первые годы жизни ребёнок не в состоянии поставить себя на место другого. Он не понимает ни потребностей, ни чувств, ни положения как своих родителей, так и других живых существ. Если родители ссорятся, он непременно полагает, что это происходит из-за него и напрямую связано с ним. Если происходит что-то хорошее, он думает, что и это имеет самое непосредственное отношение к нему. Всё предстаёт искажённым и грубо стянутым к вымышленной центральной точке эго.
По этой причине дети бывают столь жестоки к животным и так бесчувственны к нуждам своих родителей, к чужой усталости и страданию. Они либо не видят, что причиняют боль, либо не считают, что в причиняемой ими боли есть нечто дурное. Они не могут прочувствовать чужую боль и перенести её на себя в своём воображении. В силу этого она и не представляется им чем-то негативным. Она кажется нереальной.
В первые три года жизни эгоцентризм ребёнка принимает крайне причудливые по нашим меркам формы. При поверхностном взгляде он сливается с недуальным и полицентрическим восприятием. Для ребёнка всё есть он. Он не ощущает границ собственного «Я» и с большим трудом отделяет себя от всего остального. Если мать ущипнет себя за руку, он может поморщиться, вскрикнуть и заявить, что рука болит у него. Точно так же ребёнок не осознаёт, что окружающие могут обладать иной информацией и картиной мира, нежели он.
Представьте, что двухлетний ребёнок, экспериментатор и ещё один взрослый человек находятся в небольшой комнате и наблюдают за двумя стоящими перед ними коробками: коробкой А и коробкой Б. Экспериментатор подходит к коробке А и кладёт в неё шоколадку. После этого взрослый уходит, так что экспериментатор с ребёнком остаются в комнате одни.
Затем экспериментатор подходит к коробке А во второй раз, достаёт из неё шоколадку и перемещает её в коробку Б. Проходит немного времени, и экспериментатор спрашивает ребёнка: «Где тот взрослый человек, который только что ушёл, будет искать шоколадку, когда вернётся?»
Ребёнок в возрасте до 3-4 лет ответит, что в коробке Б. Он практически не способен уловить различие между своими знаниями и представлениями и чужими. Он знает, что шоколадка в коробке Б. Из этого он делает автоматический вывод, что всем остальным известно то же самое, что и ему. Он предельно эгоцентричен.
С возраста 3-4 лет, однако, дети начинают отвечать, что ушедший будет искать шоколадку в коробке А. Это знаменует ключевой поворотный пункт в их умственном развитии. У ребёнка начинает складываться понимание, что другие живые существа могут обладать отличающимся набором сведений и взглядов, ценностей, интересов и чувств. Он развивает в себе способность вживаться в чужую картину мира и в чужие переживания и проигрывать их в своей голове. Теперь он может делать надёжные выводы о том, что творится во внутреннем мире окружающих, и это позволяет прогнозировать их поведение.
Такое упрощённое и гипотетическое отражение в нашей голове внутреннего мира другого существа называется моделью психического состояния (англ. theory of mind). Не только человек, но и…
<…>
Получить доступ к полной версии статьи и подкаста
Заказать новую книгу автора (2023 г.)