Глава 17
– Скажи, почему ты переехал в Питер? – смотрю на Никиту со стороны после того, как мы некоторое время в молчании ехали по пригороду.
– Мне предложили эту работу, – объясняет он уклончиво.
– Тогда почему Александр снова здесь? – продолжаю размышлять вслух.
– Откуда ты знаешь, что Саша тоже в Питере? – Гранин отрывается от дороги и удивлённо глядит на меня.
– Вперёд смотри! – осаживаю его.
Он поворачивает голову.
– От Димы, он встретил твоего брата в апреле, когда навещал наших родителей, – объясняю ему. – Так почему же вы оба снова здесь?
– Наша мама умерла в марте, – тихо говорит Никита.
– Ой… – выдыхаю, прикрыв рот рукой. – Прости. Мне очень жаль.
Я могла бы дать себе пощёчину за своё любопытство, ведь он же оставил меня в покое, даже когда не хотела говорить.
– Всё в порядке, – тихо говорит Никита, сосредоточившись на дороге.
Я кладу руку на его ладонь, лежащую на правом бедре.
– Как вы это пережили? Ты, Саша, ваш отец? – сочувственно спрашиваю.
– Наш папа умер два года назад, – звучит в ответ, и я смотрю на Гранина широко раскрытыми глазами.
Когда Михаил Викентьевич Гранин больше не был мэром Волхова, он с женой уехал оттуда. Правда, у них остался в городе большой особняк на Октябрьской набережной, но они бывали там очень редко. Зато я прекрасно помню этот дом. Пожалуй, самый внушительный во всей округе. Правду говорят: чем старее оборудование в больнице, тем новее машина у главврача. Чем страшнее выглядит город, тем лучше живёт его мэр. При населении меньше пятидесяти тысяч человек семейство Граниных тогда владело самым роскошным поместьем в округе.
Никита включает поворотник и выезжает на обочину, крепко обхватив руль обеими руками, так что костяшки его пальцев становятся белыми. Я в шоке смотрю на него и замечаю, как начинаю дрожать. От воспоминаний об их доме внезапно переключаюсь к тому, что услышала пару минут назад. Должно быть, просто ужасно потерять обоих своих родителей, да ещё за такой короткий период.
– Никита, – тихо говорю я, и он смотрит на меня.
В его глазах не замечаю грусти, которую ожидала увидеть, скорее я там гнев и разочарование.
– Мне так жаль, – шепчу.
– Не должно быть, Элли. На самом деле, тебе не должно быть жаль, – выражение его лица снова смягчается. – Мой папа заставил меня и Сашу сбежать из дома, а моя мама всегда заботилась только о своём внешнем виде. Где-то в глубине души они, возможно, были хорошими родителями, но они не показали этого ни мне, ни брату. Я не могу плакать, потому что никогда не был с ними близок. Я обходился без них почти всю свою жизнь. Почему должен скучать этим людям? – его взгляд устремлён в пустоту за лобовым стеклом.
– Несмотря ни на что, ты любил их. Они были твоими родителями, – мягко говорю, и Никита смотрит на меня так, как будто я его ударила.
– Не знаю… – сдавленно признаётся он.
Я смотрю на него, он кажется уязвимым и неуверенным…
Я не знаю его таким, никогда не видела его в подобном состоянии.
– Мне так безумно жаль, – снова шепчу.
Он смотрит на меня и целует мою руку.
– Пожалуйста, Элли, тебе не нужно сожалеть об этом, – он снова сжимает руль, и я делаю глубокий вдох. – Да, Саша здесь, потому что он хотел сохранить дом в Волхове. Там возникли какие-то вопросы с межеванием, разобраться можно было только в Питере. Он вольный фотограф, и ему не нужен дом в городе. Он и сейчас в Волхове. Все остальную недвижимость после смерти родителей мы продали, но Саша очень хотел сохранить тот, наш семейный дом.
Гранин смотрит на меня, и я наклоняю голову.
– О чем ты думаешь? – тихо спрашивает он.
– Мне бы никогда не пришла в голову идея вернуться в Волхов. Никогда, – снова вкрадывается озлобленный подтекст.
– Что же там такого случилось? – он слегка качает головой, и я поднимаю глаза.
– Пожалуйста, не надо, Никита, – настойчиво прошу его.
– Как скажешь, – он кивает и снова заводит двигатель.
Когда мы паркуемся у дома Маши, она уже спускается по лестнице вместе с Данилой.
– Боже мой, Элли! Я ужасно волновалась! – подруга прижимает меня к себе, едва выхожу из машины.
– Я в порядке, да опусти уже, – задыхаюсь, поскольку Маша сдавила меня своими сильными руками. Откуда только у неё, педиатра, такие? Неужели чтобы лечить детишек, нужно столько силы? Всегда думала, крепкие руки – удел хирургов.
– Я уже видела тебя во сне лежащей мёртвой на какой-то улице, – подруга смотрит на меня, качая головой.
– Успокойся, Маша. Вот я. Стою перед тобой в целости и сохранности. В остальном мы стоим посреди дороги, – смотрю на неё, и мы смещаемся на тротуар.
Тут Данила берет меня за руку. Ещё один взволнованный поклонник!
– Я очень рад, что Никита Михайлович написал отправил нам сообщение, иначе мы, вероятно, обыскали бы все больницы и морги в поисках тебя, – коллега смотрит на меня с мягким осуждением и прижимает к своей груди.
Да что они оба, сговорились, что ли? Или отмечают международный праздник объятий?
– Меня не было даже меньше двенадцати часов, а вы, ребята, ведёте себя так, как будто я отсутствовала целый год, – смотрю на него с укором, высвободившись из цепких рук.
– Мы беспокоимся о тебе, – он смотрит на меня, и я киваю.
– Знаю, мне жаль, – отвечаю, сделав стыдливое лицо.
Затем коллеги приветствуют Никиту, и мы поднимаемся в квартиру Маши.
Гранин вкратце рассказывает о том, что произошло в клубе, и у них обоих открываются рты.
– О, Боже мой! – Маша заключает меня в ещё одно слишком крепкое объятие.
– Скажи, ты все ещё хочешь задушить меня сегодня? – смотрю на неё с осуждением. – Не хочу угодить в собственное отделение на каталке с диагнозом компрессионная асфиксия.
– Я просто рада видеть тебя живой и невредимой, – её травянисто-зелёные глаза смотрят на меня с недовольством. Мол, оскорбила в лучших чувствах!
Я же в который раз невольно образую внимание на то, как цвет глаз у подруги так резко контрастирует с цветом её волоса, что делает её облик более взбалмошным. Но дети в педиатрическом отделении любят её за это. Именно за то, что доктор Маша не такая, как всею. Кстати, и я тоже её за это люблю. Потому и дружим.