НА ФРОНТЕ я видел не только дерзких духом, бесстрашных, вызывающе смелых белорусских, украинских, грузинских, русских людей, но и «смирных», как говаривали в старину, подразумевая под этим не святую «тихость» схимников, а буйную силу под покровом «тихости», наивысшую скромность, деловитость без хвастовства, храбрость без фанфаронства.
На фронте я встречал действительно тихих и вроде бы благостных солдат, не выпиравших вперед из строя, не ввязывавшихся в чужие дела, простоватых с виду, но крепких умом, сообразительных, неторопливо, но споро справлявшихся с трудными делами, отходивших снова в сторонку, не ожидая похвалы и поощрения, умиравших в бою без крика и стона...
Я уже рассказывал как-то об одном из таких людей, бывшем сибирском мельнике, ездовом, холившем свою лохматую лошаденку, медлительном, молчаливом, вполне «партикулярном», «гражданском» с виду. Помню, он предложил неожиданно свою методу добывать муку и хлеб для полка, оставшегося без провианта в пору весенней страшной распутицы 1943 года в районе Курской дуги.
Звали его Андрей Васильевич Лакомов.
— Что же ты предлагаешь? — спросил его интендант.
— А вона — ветряк! Чего стоит без дела? А в амбаре-то — зерно! А колхозники ушли.
— Мельница? Так она же за нашим передним краем, на ничейной земле, под носом у фрицев.
— А пусть хоть под штанами у них. Нам-то что? Пойду и стану молоть зерно.
Растерянный интендант пошел вместе с ездовым к командиру полка. Выслушав интенданта, покосившись на понуро стоявшего Лакомова, тот сказал:
— Вздор! Бессмыслица! Я не имею права так рисковать жизнью людей, хоть бы этого солдата.
Тут Андрей Васильевич все же просунулся вперед.
— Ничего тут такого хитрого нет. Ты мне только разведчиков-пластунов придай, пущай они таскают ночью втихую мешки с зерном на мельницу. И всего дела-то!
Интендант, почесав за ухом, начал сдаваться: уж больно тяжелое положение с хлебом. Умоляюще глянул на командира. Тот подумал-подумал, тоже почесал затылок и молча кивнул головой:
— Попробуем одну ночь. Только одну ночь, а там посмотрим! — строго добавил он.
— А, да что тут смотреть, — отозвался мельник, напялил, как треух, сизую цигейковую шапку и был таков.
...В течение десяти суток он справно молол хлеб, чаще ночами. Гитлеровцы ошалело в первые минуты глядели на оживший ветряк, а потом с какой-то далекой своей батареи открыли по нему огонь. Днем, когда затихало, Андрей чинил поврежденные крылья. Однажды снаряд или большой его осколок попал-таки внутрь мельницы, разворотил там все, с головы до ног засыпал мукой Андрея Васильевича. А главное — сбил жернова.
Мельник ладил их на место, надрываясь до седьмого пота, и наутро нацисты, озлобленные всем происходящим, снова открыли огонь и пытались взять мельницу вместе с ее хозяином, но их быстро отогнали пулеметным огнем и опять же снарядами.
Словом, в течение десяти дней Андрей Васильевич справно снабжал мукой полковые пекарни, а там и обозы с мукой, с хлебом подошли по обсохшим дорогам, по гатям на топях, и фантастическая миссия Андрея Васильевича была благополучно завершена.
Снова был ездовым, как с родным встретился с забытым своим конягой и снова стал неприметным и тихим, как всегда.
— Награду ждешь?
— А за что? У меня ж специальность такая. Профессия. Мельник.
Но в глазах у него блеснули лукавые, озорные огоньки.
НАШ СОЛДАТ даже на войне не чужд лирики. Вспоминаю бывшего москвича-школьника, ныне полковника, преподавателя Военной академии имени Фрунзе, а тогда в войну — солдата Александра Шрамченко. Он рассказывал мне о бое в калужском городе Боровске под Новый, сорок второй год:
— ...Бой был неравный для нас. Окна добротных боровских домов фрицы превратили в амбразуры для сотен пулеметов. Мы же вынуждены были наступать в открытую, по равнине, увязая по пояс в снегу. Первая атака была погашена их дьявольским огнем. Мы залегли в сугробах. И тут нам передали слова командира полка Автандилова: «Где же, ребята, встречать Новый год, если не в Боровске?..» И мы поднялись, преодолели сотню метров, и опять противник вынудил нас залечь. Но ведь близок он, Новый год! И еще, еще бросок. Наконец мы все же сблизились с врагом. Гитлеровцы ближнего боя не выдерживают, особенно рукопашного. Словом, нервы их сдали.
— Это было до двенадцати ночи?
— За несколько минут до Нового года... Ну была еще возня с их танками, невесть откуда нагрянувшими. Долго рассказывать; расправились мы кое-как и с танками. Многие подробности того боя позабылись, но вот одну веточку отчего-то забыть не могу. В момент схватки с теми же танками я с автоматом прижался к стволу низенького вишневого дерева. Тут снова взвилась ракета, стало светло, как днем, затем ударила их пушка. Что-то слегка щелкнуло у самой головы. И я увидел, как упала в сугроб перебитая осколком тоненькая веточка, такая беззащитная, красная на снегу...
Александр был тогда молодым солдатом. И все же удивительно: в огне жаркой схватки он заметил ту красную на белом сугробе веточку, запомнил ее и думает о ней, как о чем-то близком, родном. Вспоминает он и о том, как хозяйка-старуха первой же избы, куда после удавшейся атаки зашли погреться Александр и его однополчане, прежде чем внукам, подала им тарелки с вареным мясом и сказала:
— Кушайте, милые, не стесняйтесь. Это ваша же, ваша коняга. Снаряд попал в вашу пушку, постромки оборвались, и конь несся весь в дыму. Фрицы его и пристрелили на бегу. Ну, вот я ж его, ну, подобрала, отрезала кусок и угощаю вас...
Так нынешний преподаватель военной академии встретил Новый год в снегах Подмосковья...
ПОЗНАКОМИЛСЯ я на фронте еще с одним замечательным солдатом — Степаном Кривцовым. Такой же «партикулярный» с виду, в пилотке, шинелишке, кирзовых жестких, стоптанных сапогах, он мало напоминал человека армейского, скорее пожилого крестьянина, хотя бился с противником не хуже других. Неразговорчив был, не смешлив, только порою скользнет улыбка на его лице и тут же скроется. Курит цигарки из махорки, угощает замерзших зимой гитлеровцев-пленных, хотя они ему враги, десять минут назад готовые убить его из автомата. Да, отходчив русский мужик!
«Мужиком» я его называю оттого, что в русском языке нет в этом слове ничего обидного, порою и мальчугану кто-то из нас скажет:
— Славный ты мужик! Справный!
Так вот, воевал Степан неплохо. Только, выбирая позицию по распоряжению командира роты, он одновременно примеривался: — Под клевер хорош луг. Или под гречиху. А вот в той рощице, на опушке я бы, будь мирное время, устроил бы пасеку ульев на десять, вон кругом липы, а липовый мед, особенно уфимский, знакомый мне, хорош.
За эту крестьянскую хозяйственность прозвали его однополчане — Председатель.
...Дело происходило на холме. Важен он был для обеих сторон. Поэтому нацисты укрепленную вершину обороняли отборными силами. При малейшем к ним приближении гитлеровцы открывали такую неистовую пальбу, что голову поднять было немыслимо.
Командир роты вызвал Кривцова, сказал:
— Надо подобраться живым, слышишь, живым, мертвый ты не нужен ни мне, ни твоей жене с ее малышами. Подобраться тихо, крадучись, тайком и протащить за собой динамит, мины вместе с проводом, конец которой останется здесь, у меня. Понял? Это почти невозможно выполнить, но ты...
— Чего ж тут непонятного! Надо так надо.
— А как ты это сделаешь?
На высотку страшно было смотреть, она изрыгала оранжевое пламя, клубы дыма, копоти, смрада.
Степан отозвался:
— Мешки надо, хоть из-под овса, из-под картофеля.
— Зачем?
— А вот увидите, — сказал Кривцов.
Когда мешки принесли из хозяйственного взвода, солдат аккуратно стал складывать в них мины, как яблоки или дыни.
Все мы стали напряженно следить за действиями старого солдата, обреченными, казалось, на провал.
К нашему изумлению, Степан направился не к узкой ложбинке, по которой легче и удобней было бы взбираться на холм, а правее, в самое топкое место, где и кони, и люди проваливались по самое горло. Там он лег плашмя, по-пластунски подтягивался все выше и выше. Немцы пока его не замечали, — в том и был его лукавый расчет: не догадаются, что русские вздумают пробираться к ним через болото. Но топь засасывала солдата, душила его, он захлебывался, глотая мерзкую гнилую воду.
Степан прижимался тесно к мешку с минами, все же державшимися «на плаву», на поверхности болота, и вот — замер.
— Каюк! — сказал кто-то из нас, — Пропал наш Председатель. Нет, ползет...
В те минуты судьба боя, судьба важной для нас высоты была в руках одного пожилого русского солдата. Он был по-крестьянски упрям. Отплевывался, пережидал малость, отдыхая, и снова тянул за собой мешки, три мешка с проводом позади.
Вот разрыв совсем рядом. Кривцов недвижим. Минута, две... Лежит.
— Ах ты, боже мой! Кончился! Добили! — с досадой и болью сказал командир полка.
Но тут мы увидели — Кривцов зашевелился, приподнялся, снова плюнул, выхаркнул поганую воду и продолжал свой путь.
Мы молча курили папиросу за папиросой не в силах помочь пожилому солдату ничем, решительно кичем, кроме орудийного огня по высоте, прикрывавшего тяжкий путь солдата, но так, чтобы не задеть осколками его самого.
...И вдруг — страшный взрыв на гребне того недоступного вот уже неделю холма! Взрыв! Еще взрыв!
Это командир полка заметил взмах руки Степана Кривцова и включил от аккумулятора смертный ток, скользнувший по проводу к минам, притащенным старым солдатом к самой вершинке, и мины с треском, ревом, свистом взорвались одна за другой.
...Я рассказал о военных людях, внешне незаметных, скромных, но способных на такие поступки в бою, на какие отважится не каждый смельчак. Одно у них звание — солдаты. В Толковом словаре Владимира Даля есть поговорка: «Русским счетом — правильным счетом». Русский, общесоветский счет, предъявленный фашистам за их злодейства, предъявленный яростным боем, они оплатили Берлином, страшным поражением и воплем по поводу нашей Победы!
Евгений КРИГЕР, бывший военный корреспондент «Известий» (1975)