Французский фильм «Мальвиль» фактически возвысил тему пост-апокалипсиса до уровня русской классики. Эдакий гидрид из «Безумного Макса» и «Вишневого сада», приправленный изрядный порцией «На дне» Горького.
Впрочем, очень многие, первую очередь те, кто был увлечен одноименным романом Робера Мерля, фильм не приняли. Дескать, режиссер Кристиан Де Шалонж (вспоминайте сериал «Мегре») исказил суть литературного источника и вообще предложил весьма упрощенную картину происходящего.
Начнем с того, что эдак и Бондарчука можно обвинить в опошлении «Войны и мира» Льва Толстого. Посудите сами, как можно убедительно экранизировать фантастический роман, на станицах которого годами царит «царство безнадеги».
По этой причине в фильме вам предложили упрошенную версию – то есть события уместили в первые полгода, текущие после того, как небольшая французская деревня была сметена ядерным ударом. Как и почему это произошло, вам не ответят. Куда более важно, что за обсуждением насущных дел выжило несколько человек, оказавшихся в глубоком погребе.
Вам явлено полное отчаяние человека, который ещё пару часов назад жил в условиях «цивилизованного мира», а затем внезапно перенесся в «рукотворную первобытность». Не деградировать физически и нравственно – вот главная задача героев фильма. Отнюдь не случайно, постоянно звучит мысль: надо бы помыться, а то мы воняем.
Незамысловатые времена, казалось бы, должны предлагать простые решения. И тут выбор невелик, либо скатиться вниз по эволюционной лестнице до уровня животных, либо же есть соблазн предаться диктатуре. В этом отношении и роман Мерля, и фильм Де Шалонжа являются импровизацией на тему «Дня триффидов», только без хищных растений.
Кинокартина в отличие от романа более реалистична, ибо в условиях экстремального выживания вы до поры до времени не задаетесь социальными вопросами, типа, как нам продолжать род человеческий. Прожил день – и уже хорошо… неделю – отлично!!!
По этой причине вам как зрителю пытаются показать разительный контраст между миром разрушенного шале (собственно Мальвиль) и миром катакомб, в которых возник странный культ и своего рода диктатура.
Тут очень верно уловлена мысль, что в «новых обстоятельствах» есть риск появления «новых верований». Так как классическая эсхатология применима лишь в условиях, когда Конец Света «маячит впереди по курсу», но когда он уже в прошлом, то возникает ощущение «избранности выживших».
В этой связи очень убедительным получился образ «Директора». Жан-Луи Трентиньян всегда был более выразителен в негативных, маниакальных образах (бандит из «Полицейской истории»). А сцена, когда больной лихорадкой испуганно убеждает аптекаря, что «Директор» забоится о живущих в тоннеле и здесь и хорошо кормят, невольно вызывает в памяти «признания» заключенных концентрационных лагерей, которых в годы войны посещали представители шведского «Красного Креста»