СОБИРАТЬСЯ на войну Василию Клюзину не пришлось вовсе. На краю поля его перехватил запыхавшийся председатель колхоза и, не дав зайти на очередную борозду, остановил трактор:
— Я проститься пришел, Василий. Тебя в военкомате ждут.
— Так ведь... — Клюзин не сразу взял в толк смысл неожиданно услышанных слов и хотел было возразить председателю, что, мол, еще и поле допахать надо, и трактор передать, и приятелей обойти, а когда понял, что не с обычным распоряжением, а уже вроде как с военным приказом спешил на поле председатель, то сказал о другом:
— Так ведь домой зайти надо, собраться. А трактор где оставить?
— Некогда уже, Василий. Времени только на заправку осталось. В военкомат-то явиться тебе велено на тракторе.
Клюзин с удовлетворением воспринял эту часть приказа. Его сразу покинула беспокойная мысль за судьбу машины (трактористов в колхозе оставалось наперечет), да и любил он свой ЧТЗ, который ходит хотя и не шибко, но груз тянет сильно, выносливый, заводится сразу и уж потом не заглохнет. Словом, надежный трактор, считал Клюзин, на таком воевать можно: только вот поле-то остается — что щека недобритая...
— Ты Мишку Токмовцева попроси, он к вечеру за меня и допашет, — сказал Клюзин, медля покидать поле.
— Ладно, скажу Мишке, — согласился председатель. — Да ты не об этом сейчас думай, Василий. Не бросим поле.
Попрощавшись, Клюзин тронул рычаги трактора.
— Да погоди ты, чо-о-о-орт! Плуг-то оставь. Зачем он тебе на войне?! — спохватился вдруг председатель.
Через час трактор Василия Клюзина из пензенского колхоза «Борьба» стоял возле Сердобского военкомата в строю других таких же колхозных машин района. Вечером Василий успел повидаться с провожавшей его на станции женой Клавдией. А теплой июньской ночью уже не гражданский и еще не воинский эшелон двинулся к Туле. С засыхающими на гусеницах комьями сердобской земли на платформах стояли тракторы, в вагонах дремали, подстелив под себя телогрейки, трактористы. Через сутки это были уже тракторы-тягачи и солдаты артиллерийских полков.
Не первый раз хлеборобская профессия рядового Клюзина становилась и военной. Только-только к началу войны успел он сносить армейскую фуражку, в которой вернулся с действительной службы из Хабаровска. Там, в армейских казармах, он поднимался по тревоге и заводил свой застывший «Коммунар», который и строил, и трелевал, и приводил на учебные позиции пушки. Все тогда было в охотку и на удивление холостому пензенскому парню, не покидавшему до тех пор родного села: новые места и люди, армейские будни, а главное — первый в его жизни гусеничный трактор, который был, конечно, не чета колхозному колеснику «Интеру». Еще больше поверил он, крестьянский сын с тремя классами, в могущество новой техники, еще настырнее стремился понять машину, которая на знание отвечала послушанием, а на терпение и заботу — безотказностью. Как теперь понимал Клюзин, те дальневосточные годы были для него полезным учением, утвердили в нем мужчину и специалиста, который сразу после демобилизации завел семью и стал заметным человеком в деревне благодаря основательному подходу к любому делу.
ОН ПОШЕЛ в бой с готовностью и достоинством правого, много умеющего человека. На войне у тракториста было свое дело: водить и держать в постоянной ходовой готовности трактор. Невидная, неглавная, казалось бы, работа. Только разве это мало — строить блиндажи и доставлять боеприпасы, прокладывать дороги? И выводить на огневой рубеж пушки? Без этой работы не берутся высоты и не выигрываются сражения, потому что на войне и портновское дело — солдатское, и швейная игла — оружие. А тут трактор.
...В Туле вышла задержка, до самой зимы. Клюзин валил и таскал лес, строил укрытия. Однополчане-артиллеристы осваивали новые виды орудий, учились вести бой. «Пушки к бою едут задом...» В те дни нередко выходило наоборот: стволы орудий, переваливающихся по осеннему бездорожью на прицепе у тракторов, смотрели в сторону наступающего врага. Для Клюзина не было труднее и горше этих дней отступления, которые казались ему, рабочему войны, не всегда понятными.
А потом на окраине Тулы был бой за мост, который артиллеристы не отдали. Сухой декабрьский мороз, жаркий огонь «катюш» и своей батареи, первая радость победы — все это запомнил Василий Клюзин.
Но состарилась, перетрудилась машина, которая могла не выдержать долгого марша на запад. Попрощался солдат трактором, послужившим земле, получившим: боевое крещение, и оставил его на тульском поле. Новый трактор, которому суждено было не пахать, а воевать, пришел с того же, Челябинского завода.
ТО ЛИ продолжает хранить военный секрет, то ли память подвыветрили годы, Клюзин не называет и теперь части, в которых служил. «Таскали тяжелые орудия. И по наземным целям, и по самолетам», — вот и вся справка ветерана. А может, просто не речист человек, прошедший жизнь под рокот мотора? К примеру, как сказать о дорогах войны, о которых другой и стихи сложит, и песню споет? Он и сейчас, в разговоре, весь сосредоточивается, будто выглядывает со своего высокого сиденья, как провести трактор по украинскому шляху среди трупов скота, оставленных врагом. Убрать? А если опять заминировано? Объехать? А если и там мины? А чаще он: и не видел, что за дорога ложится под гусеницы его трактора: двигались ночью, скрытно, фары не включали.
И ведь прошел, проехал пензяк те коварные и многострадальные дороги: рычаги были рукам послушны, а руки — голове. Курскую битву выиграл, Украину, Белоруссию, Восточную Пруссию освободил — не напрямик шел, а по трудным участкам 1-го Белорусского. Вот за границей — там колея поровнее за ним осталась: сначала «За освобождение Варшавы» медаль вручили, а потом и «За взятие Берлина». А точнее — две колеи: от гусениц тягача и от колес пушки.
«Нет, ранен не был, миновало. Вот трактор латал-лечил не раз. Пуля — она ведь острая, бак прошибет — только носом и учуешь. Но тут просто: деревянным клинышком на ходу затонешь. Катки, подшипники менять — с этим повозишься, конечно. Но на фронте со снабжением попроще было: детали следом ехали и накладных не требовалось».
«Один на один с немцем? Выходил. Машина к машине. Он сверху на меня шел, бомбы бросал. А я на земле, значит, увертывался. Конечно, трактору против самолета — смех один. То вперед дерну, а он, смотрю, вроде точно летит, не увернешься. Рычаги я тут бросил и с дороги в яму кинулся. В трактор он все-таки не попал, но громыхнуло совсем рядом. Присыпало меня. Как откопали, шевельнул рукой-ногой, чувствую, пришибло. С синяками, но без ран. Живой вроде, говорю. Языком-то сказал, а голосом не получилось. Снова говорю, что живой, мол. Ребята только пристально на меня посмотрели. Как с немым разговаривать?»
И стал солдат воевать молча. Кивком головы отвечал на приказания, на просьбы боевых друзей, жестом поясняя, что требовалось ему. Молча заводил трактор и молча подносил снаряды к пушкам в бою. Молча переживал свою немоту, надеясь вернуться с победой домой и не надеясь вернуть голос.
Но он хорошо слышал все печальные и радостные звуки войны, слышал неспешный говор сибиряков-артиллеристов, неистовое «Огонь!», сердитый рокот своей машины. Он видел истерзанную войной русскую землю, брошенные в заросших полях плуги, тощий и редкий скот, пепелища деревень. Единственного земляка на своем пути он встретил еще в начале войны: вытащил на буксире Петра Белова вместе с машиной по грязи в гору. Тот знал о родных местах не больше его. Из дома больших подробностей Клюзин также не получал: жива, мол, и здорова, дочка по хозяйству помогать стала, на колхозных работах одни бабы, немец до Пензы не дошел, береги себя, заждались совсем. «А чем нынче засеяны поля, а кто из мужиков уже не вернется, а какие тракторы в работе, а как там в мастерских?» — задавал себе вопросы молчаливый солдат и мучился от того, что не знал ответов.
Однажды не выдержал. Выполз потихоньку из леска, где стояла на отдыхе батарея, на край поля, подтянул трактор к вросшему в землю и проржавевшему плугу и сцепил его с машиной — петля к петле. И раскатился над полем осторожный рокот стального трудяги, вспотели ладони пахаря, который все эти минуты смотрел только назад — как идет отвал, не заблестит ли лемех, освободившись от ржавчины. А протянув эту радость на сотню метров, насладившись чернотой ровной борозды, так и оставил Клюзин плуг под дерном в конце поля, загадав загадку жителям ближнего села. И снова стал солдатом.
Борозда та осталась тайной и для батареи: сначала тракторист не мог о ней рассказать, а потом, когда через два месяца вернулся голос, уже вроде и ни к чему было.
Как советская артиллерия входила в Берлин, теперь все мы хорошо знаем. Одно из тяжелых орудий привел на последний рубеж войны рядовой Василий Клюзин. В День Победы он оставил свой трактор на окраине немецкой столицы и, закинув за плечо карабин — личное оружие, которое солдат держал рядом с рычагами, вместе с друзьями по батарее отправился к рейхстагу салютовать о своем приходе. С автографом на той стене ему не повезло: «А мы из Пензы», — опередил его кто-то из земляков. «Точно, и я тоже», — согласился смуглый от весеннего загара солдат и, запрокинув голову, долго смотрел на игру с ветром красного Знамени Победы, пока промасленная пилотка Победителя, упав, не чиркнула звездочкой о чужую мостовую.
Через неделю на берегу Эльбы фронтовик Клюзин передавал свой боевой ЧТЗ солдату призыва 1945 года. Знаком он с ним был всего четыре часа, и потому фамилию не запомнил. Как ни торопился солдат в обратную дорогу, домой он вернулся только к концу уборочной, когда и принял колхозный ДТ-54 от Маруськи Беспаловой. Это — точно, тут ошибки быть не должно...
ПРИГОРОДНАЯ Слобода на окраине Сердобска — центр колхоза «Борьба» — это сотни домов, где живут десятки Клюзиных. Как искать «нашего» Клюзина, Василия Васильевича, адреса которого мы не знали?
— Тракториста? Не там ищете. Он на другом конце села живет, — разъяснили нам возле магазина.
Вот ведь как укоренилось за сорок с лишним лет. По имени-отчеству назовешь человека — тут еще думать надо, кто такой. «Тракторист Клюзин? Так бы и говорили». А ведь, казалось бы, такая массовая профессия...
Потом в дом вошли, разговор пошел. Выясняется, что он уже не тракторист, третий год в пенсионерах. В пенсионерах, которому есть о чем вспоминать. И о дорогах войны, и о мирной борозде, которая пролегла на многие годы, все те годы, что выполняли свою работу на колхозных полях Клюзин и его трактор...
А теперь вот — на заслуженном отдыхе тракторист. На окопную болезнь жалуется, от которой суставы ноют. К молодежи серьезные претензии имеет за ее легкомысленное отношение к технике. Претензии претензиями, но если кому из молодых механизаторов совет требуется или помощь какая, отказа у Василия Васильевича, само собой, не бывает. А летом он на стариковскую работу подряжается — по охране колхозного имущества: тракторы в поле сторожит в посевную или уборочную. С готовностью Ленинскую юбилейную медаль показал, удостоверение ударника коммунистического труда и орден Трудового Красного Знамени — вот, мол, отличия последних лет, штрих к биографии, если интересуетесь. Словом, пенсионер из Клюзина получается обыкновенный, каких много. Людская же память пожелала, чтобы этот человек так и остался трактористом. Значит, есть на то причины.
Ю. ШИТНИКОВ (1975)