22
Долгое время я не мог понять, чем же они так похожи, Таня и мое Холочье. Думая о своей деревне, своем доме, вспоминая все окрестности и подробности их, я сразу же видел и ее. Когда думал о ней, фоном моих мыслей становились дорогие мне пейзажи. И никак я не мог разгадать тайну их сходства, пока однажды вдруг не подскочил за столом в библиотеке, испугав тихую отличницу, потому что соединил фотографию ее и снимок моего дома со стороны реки, и мгновенно понял: мной они похожи. Я их люблю, и потому они похожи – одинаковой моей любовью!
Но после моего открытия я не перестал удивляться тому, что волосы ее пахнут лесом и той свежестью, от которой и в лесу-то кружится голова, не то что на трамвайной остановке, когда она спрыгивала со ступенек, не дав полностью открыться створкам, а я ловил ее. И долго мы так стояли, обнявшись, прислушиваясь к чему-то, казалось, далекому и едва слышному, как к прогрохотавшему где-то за горами предвестию нашей длинной жизни вместе, вдвоем, одинаково.
У нас было любимое в Минске место – скамейка в зарослях на склоне возле Дома офицеров. Никто нас не видел, и мы никого не замечали. Внизу под нами шумела главная улица города, а мы сидели, как на берегу над текущей куда-то рекой.
И там, наверное, я говорил ей о схожести и слитности ее с природой, в ответ на ее слова о том, что она обычная. Нет, - не соглашался я, - обычная не изменила бы мир, меня, мои желания и чувства. Я научился летать. Пока, правда, только во сне.
И я рассказывал ей, как надо собраться, будто снежок в ладонях, и подброситься без страха вверх. И это будет полет. Так и было со мною в снах – я не выдумывал ничего, я ей ничего не выдумывал.
Сейчас вдруг вспомнил, как доказательство любви, нашего друга-поэта, который иногда сидел с нами на этой скамейке. Мы часами могли разговаривать втроем обо всем на свете, и больше всего о том, что написано, как написано и как нами прочитано. Я говорю «доказательство», потому что однажды поэт произнес именно это слово.
Он никогда ничего не читал из того, что я написал, никогда. Говорил, что боится. И приводил в пример одноклассника, который дал ему прочесть свои стихи. Сказать, что плохие, было неловко, и пришлось похвалить, а вслед за этим пришлось и помочь в издании – у поэта было много всесильных знакомств. И вот сейчас ему стыдно, и он дал себе слово не читать стихов друзей, и даже то, что у меня проза, его не переубеждает. Так он объяснял мне свое нежелание прочесть мои рассказы.
Так вот, обо всем этом друг-поэт говорил «во-первых». Так и сказал: во-первых, я просто боюсь тебя читать. А во-вторых, - сказал он, - я боюсь тебя читать потому, что перед доказательством вашей любви все другие будут ничтожными.
Я так и не понял до конца, что он хотел сказать. Но сказано красиво, не правда ли?