В "Повести об убиении Андрея Боголюбского" есть несколько незамеченных ранее поэтических отрывков. Это уникальные для Древней Руси стихи, но, в то же время, обнаруживающие интересные связи с церковной поэзией и литературой того времени. Историки размышляют, кто мог быть автором "Повести". Для нас этот вопрос имеет значение в плане истории древнерусской поэзии.
"Кому Боголюбово, а мне — горе лютое!"
Мы уже писали о том, что древнерусские поэты XII века посвящали свои стихи такой незаурядной личности, как князь Андрей Боголюбский. В середине века хорошо были известны гениальные строчки о его юношеском подвиге в битве под Луцком 1149 года.
С ранних лет Андрей вызывал недовольство и даже негодование со стороны значительной части тогдашнего русского общества. В разное время его осуждали киевские церковные иерархи и летописцы, блестящий писатель и поэт Кирилл Туровский и анонимный автор «Слова о царе Адариане».
В последнем тексте, как полагают, через образ царя-самодура осуждается тяга Андрея к "самовластию" под эгидой небесного покровительства. Герой повести возомнил себя Богом, что перекликается с прозвищем Андрея, данным ему по его резиденции в Боголюбове.
Но у князя Андрея были и свои сторонники в среде интеллектуалов. Помимо автора стихов о луцком подвиге, близкого к епископу Феодору, к ним можно отнести и летописцев, которые славили правление князя. Вскоре после того, как он в 1155 году обосновался в своей новой столице Владимире, здесь возникла и летописная традиция.
Самым выдающимся произведением придворных летописцев оказалась, как бы печально это и ни было, «Повесть об убиении Андрея Боголюбского». Она наполнена многочисленными подробностями, художественным слогом и разнообразными символами.
Мастерство автора произведения заключается в тонком уподоблении героя повести различным праведникам и мученикам. Достигается это за счёт текстуальных отсылок к житиям князя Владимира, князей Бориса и Глеба, ссылок на библейские сюжеты. Произведение считается вершиной в умении древнерусских авторов уподоблять своего героя известным личностям.
"Повесть" рассказывает о том, как в 1174 году заговорщики, среди которых было ближайшее окружение князя, включая его жену, ночью поднялись в покои Андрея и напали на него. Опытный воин не смог защититься от оружия предателей, так как меч святого Бориса, принадлежащий ему, был предварительно украден. Но израненный князь, спасаясь, нашёл в себе силы, чтобы выйти на лестницу, где в темноте его и настигли убийцы.
Тело князя было изувечено - отрублено левое предплечье с рукой - и брошено на съедение собакам. Этот жест убийц имеет весьма древние ритуальные аналогии у разных народов. У русов-язычников X века, например, такое "погребение" предназначалось для рабов. В любом случае убийцы тем самым выказали своё крайнее презрение по отношению к своему вчерашнему господину.
Лишь некий почтенный человек по имени Кузмище Кыянин выпросил у убийц разрешение завернуть тело Андрея в ковёр и отнести в церковь. С большим трудом ему удалось найти священников, которые бы провели необходимые православные обряды, так как отношение к князю в церковной среде также было неоднозначным.
В пространной редакции «Повести» (Ипатьевская летопись) содержится поэтическое посвящение князю Андрею, которое, скорое всего, было прочитано над его гробом.
"Мужество и ум в нём живяше"
Познакомимся с первым отрывком, который находится в начале "Повести" и содержит в себе три части.
Посвящение начинается с силлабического четверостишия.
Эти сдвоенные пары строк имеют по 13 и 16 слогов, завершаясь в трёх случаях почти современной рифмой на "-яше". Мы видим параллелизм строк: пары акторов, местоимения и глаголы в первых строчках, общее начало и завершение третьей и четвёртой строки.
Это очень редкий пример подобного домонгольского стихотворения, которое, вероятно, имеет изначально византийский метрический образец.
Одновременно отрывок следует правилам древнерусского аллитерационного стиха, имея созвучия внутри строк: "мужьство живяше", "истина ходяста (ходиста - в Хлебниковском списке)", "иного много", "обычаи добронравенъ". Есть и межстрочные аллитерации: "мужьство" - "же истина", "в нѣмъ" - "с нимъ", "добродѣяния" - "добронравенъ".
Далее следует поэтическое описание, которое продолжает созвучия четверостишия.
Этот текст, повторяя приёмы аллитерации и "рифм" четверостишия, имеет вместе с тем очень интересную молитвословную стилистику. Она весьма узнаваема и встречается в записи об установлении на Руси праздника Покрова Богородицы, которую приписывают самому Андрею Боголюбскому.
Се убо егда слышав, помышлях:
како страшное и милосердное видение,
паче надеяние наше и заступление
бысть без праздника?
Надеяже ся Владычице
на милосердая Твоя словеса,
еже к Сыну си рече,
молящи и глаголющи:
"Ц[ес]арю небесный,
приими всякаго человека,
славящаго Тя
и призывающаго имя Твое
на всяком месте,
идеже бывает память имени Моего,
святи место сие
и прослави прославляющия Тя
именем Моим, приемля
их всяку молитву и обет".
Кроме того, исследователи видят текстуальную связь "Повести" в изучаемом отрывке со статьёй 1147 года киевской летописи, рассказывающей об убийстве в Киеве князя Игоря Олеговича:
"Игорь же оуслъшавъ, поиде въ црк҃вь ст҃го Федора, и въздохноувъ из глоубинъı срд̑ца скроушеномъ смиреномъ смъıсломъ, и прослезивсѧ, и помѧноу всѧ Ииѡвова, и размъıщлѧше въ срд̑ци своемъ"
Кроме того, эта часть панегирика князю Андрею схожа по стилистике со стихами о его подвиге 1149 года (отрывком "Конь же его"), если исключить из неё строчку "и вси святѣѣ написаны на иконахъ видя", которая разрывает, вероятно, изначальный поэтический ритм.
Завершает отрывок часть, написанная уже в форме церковного песнопения, но с оконечной "рифмой" трёх пар строк.
В этой части отрывка мы приняли летописные сокращения не за слово "царство", как издатели "Повести", а как "цесарство". Оно аллитерируется с другими "с" в строчках, где находится, и с параллельным словом "небесная". В целом слово "цесарство" придаёт отрывку певучесть, рифму "Бога" - "земельного" и эффект "гугнения".
Все три части данного отрывка панегирика соединяются между собой аллитерациями, что говорит о единстве поэтического текста. При этом в разных частях мы видим разные метр и стилистику. Первый отрывок - торжественное стихотворение; второй - личное наблюдение за поведением князя в уединении, третий, как уже было отмечено, - песнопение.
Наблюдение за наблюдающим
В режиме очерка попробуем описать то, о чём современник князя пытается сказать слушателям в своих стихах.
Автор трижды говорит о доброте Андрея, упоминая "добродеяния" и "добронравие". Он мужественен, в нём жили правда и истина. Он мудр как царь Соломон. Явно, что поэт восхваляет своего князя, находя в нём только положительные стороны. Слово мужество отсылает нас также к стихам о подвиге 1149 года, где этот термин имеет ключевое значение. Автор как бы очерчивает биографию-житие Андрея.
Отметим, что данный панегирик очень сильно отличается от традиции славления Святослава, Мстислава и других ранних князей, которую продолжает "Слово о полку Игореве". Забегая вперёд, отметим, что панегирик Андрею продолжает традицию, начатую киевским автором панегирика 1087 года князю Ярополку Изяславичу. В то же время применение "рифм" на "-яше" объединяет эту часть именно с традиционными славлениями.
В описательной части стихов автор указывает на противоречия личности Андрея. Он ночью приходит в церковь, сам, без слуг и клира, зажигает свечи, чтобы молиться перед иконами. Автор явно рисует картину уединения князя. Мы даже можем предположить, что речь идёт о домовой церкви "дворца" Андрея в Боголюбове или о храме Покрова на Нерли, недалеко от резиденции (Андрей входит в церковь, то есть она стоит отдельно от дворца).
Во время уединения князь "смиряет свой образ", то есть внешняя воинственность и грозность сменяется покаянной смиренностью и слезами. Он искренне, "сокрушённым сердцем", и глубоко дыша, даёт отчёт перед иконой, как перед самим Богом. Он плачет по своим грехам, среди которых, вероятно, называется один конкретный грех, связанный с женщиной.
Наш поэт указывает на "Давидово покаяние" князя, отсылая нас к библейскому сюжету о том, как царь Давид отправил мужа женщины, которой он добивался, на войну. Так как в убийстве Андрея участвовала его жена, то, видимо, любовные похождения князя были одной из движущих сил заговора. Автор летописной миниатюры изобразил плачущих над гробом князя женщин, обнимающих одна другую.
Говоря о раскаянии князя в грехах, автор стихов переходит к православной тематике примата духовного над телесным, рассуждая вслед за Феодосием Печёрским о временном и вечном. Он пишет, что раскаявшись в грехах, Андрей возлюбил божественное. Этим проводится связь первого и второго отрывка панегирика (о втором - во втором очерке).
Автор также делил панегирик на два отрывка, так как в конце первого он возвращается к характеристике князя, называя его "вторым мудрым Соломоном". В словосочетании "бяшеть же" можно увидеть модную в XII веке поэтическую "же"-конструкцию, то есть автор использует по столь печальному случаю привычный для него поэтический приём.
Образ "второго Соломона" имеет помимо библейского ещё и русский контекст. В "Повести временных лет" так говорится о князе Владимире Святом:
"Бѣ бо женолюбець, яко и Соломонъ... Мудръ же бѣ, а на конѣць погибе; сь же бѣ невеглас, на конѣць обрѣте спасение".
Вполне вероятно, что Андрей сравнивается с Соломоном, не только из-за мудрости, но и из-за "женолюбия". Но в отличие от Соломона, Андрей как и Владимир, раскаявшись, может рассчитывать на царствие небесное.
Таким образом, автор, описывая уединённое раскаяние князя по поводу женолюбия, о котором могли и не знать люди, подводит слушателей к мысли, что князь Андрей преобразился из грешника в праведника. Также ссылка на Соломона могла указывать на то, что грешницей ("блудницей") в итоге оказалась жена Андрея, а не её любвеобильный муж. Именно словами Соломона русская летопись описывает деление женщин на праведных и грешных.
Поэт оправдывает Андрея, с помощью поэзии переворачивая реальность.
Во второй части мы рассмотрим ещё один отрывок панегирика и вплотную подойдём к вопросу о его авторстве.
#история России #история литературы #поэзия #летописи #Боголюбово #Андрей Боголюбский