— Иди, корми своего муженька, я этого барана обслуживать не собираюсь.
— Мама, прекрати, Назар услышит, - зашипела дочь.
— А я и слышу! - отозвался из коридора зять на ядовитый выпад тёщи.
— А мне до лампочки слышишь ты или нет! - не преминула огрызнуться Анна Георгиевна, - повисли тут на моей шее женилки две, ишь ты! Что ты за мужик такой, коли не можешь обеспечить жильём семью?
— Мы съедем при первой возможности, - процедил сквозь зубы Назар, но тёще уже было всё равно на его оправдания, её рвало желчными замечаниями.
— Как расписаться наперекор всем, так это вы быстро! Нашёл дурёху восемнадцатилетнюю! - кричала тёща, размахивая кухонным полотенцем. Она хлёстко перебрасывала его с одного плеча на другое. - А о будущем вы не думали, куда уж там, скорей бы в койку запрыгнуть и детей настругать! Правильно твои родители сделали, что отвернулись от вас, да? А что? Очень удобно! Дашка им не такая, босячка русская, а вы можно подумать шибко благородных кровей. Всего-навсего татары, а строят из себя непойми что. Из своих им, из своих подавай, ишь ты!
— Я при чём до их взглядов?!
— При том, что я тоже не витаю в облаках от счастья, что единственная дочь вышла замуж за неруся!
— Мама, закройте рот! - сжал кулаки Назар. Его и без того чёрные глаза потемнели, а густые брови сошлись в переносице.
— Нерусь! Нерусь! - издевалась Анна Георгиевна. - От одного вида твоего меня тошнит! Уйди, дуҏа! - оттолкнула она дочь, которая, держа в одной руке пустую тарелку, другой попыталась зажать матери рот.
— И от родителей твоих тоже тошнит! Скинули вас на меня, нищебродку - по их словам - и неудачницу. Знаю я, что там мамаша твоя всем шушукала: дескать, недостойна Даша её сына, из неблагополучной семьи она, ведь мать-шл*ха без отца посмела её воспитывать. А я, в отличие от твоей мамаши, абы за кого не держусь, мы, русские, и сами всё можем, так что неизвестно ещё кто из нас двоих шл*ха!
Назар сделал три широких шага в сторону тёщи, выхватил тарелку из рук жены и замахнулся... Даша вскрикнула, Анна Георгиевна отшатнулась... Назар со свирепым взглядом разбил тарелку об пол у самых ног тёщи. На том разговор и закончили.
Они полюбили друг друга несмотря ни на что. Ими, красивыми и юными, двигали только чистые душевные порывы, только искренняя любовь, которая не знает ни в чём преград. Искра зажглась, когда Даше было шестнадцать, а Назару восемнадцать лет. Она ждала его из армии под беспрестанное ворчание матери и под явную надежду Назаровой семьи о том, что за два года чувства дадут трещину и Даша подгуляет с другим. И мать Даши, и во всём благополучная, образцовая семья Назара были против их союза. У Даши была только мать и скромный домишко, у Назара трое братьев, мать с отцом и просторный дом. Они поженились вопреки всему, а так как жить из-за низких заработков было негде, поселились в Дашином доме.
— Чем тебе наши татарские девушки не такие? - возмущались родители Назара.
— Всем такие, но я люблю Дашу.
— Если женишься на ней, в наш дом больше ни ногой!
— Вот и женюсь! Не нужны вы мне!
Сказано - сделано. Молодые верили, что такая сильная любовь, как у них, всё сможет преодолеть, да и не могли они по-другому: они были как два магнита, прочно сцепленные друг с другом мужским и женским полюсами. Почти сразу Даша забеременела и у них родилась дочь Лерочка. Из-за вечно брюзжащей матери Даши жизнь молодожёнов была не сладкой. Ненависть её к зятю с каждым днём только возрастала, и хоть Назар стал зарабатывать вполне неплохо, денег на троих всегда было впритык, что служило поводом для тёщиного вдохновения: каждый день новые оскорбления, попрёки и ненависть к Назару, перешагивающая все границы терпения. Несмотря на любовь Назара к жене и дочери, он всё чаще стал искать повода задержаться на работе подольше (а работал он в автосервисе).
— Ты домой сильно спешишь? - спросил Назар у мужика-механика.
— Да нет... Что мне там делать.
— А давай тогда с тобой выпьем!
Вскоре заявляться домой пьяным вошло у Назара в привычку. С изменённым сознанием ему было легче выносить ежедневные наезды тёщи - он её вроде бы как и не слышал. Назар проползал от одной стены к другой под визги Анны Георгиевны, у которой теперь был новый источник для заправки своей бензопилы, и заваливался спать, слушая словесный понос в свою честь.
— Вот за кого ты замуж вышла! Ничтожество! Убожество! До пьянки опустился! А я говорила, что с него ничего путного не выйдет, чуяло моё материнское сердце, что с гнильцой твой Базар (специально коверкала она имя Назара). Вот и хлебай теперь! В следующий раз будешь мать слушать!
Даша, как могла, заступалась за любимого. Назар изо всех сил старался сдерживаться. Он не хотел пугать дочь и расстраивать Дашу, но внутри молодого человека нарастал страшный вулкан и он чувствовал, как плещется в нём бешеная лава, подступает к самому кратеру. Порой казалось, что вот-вот выплеснется раскалённая масса - и тогда держись Анна Георгиевна... Но пока Назар находил в себе силы терпеть тёщу ради тех, кого любит: он глотал этот прожигающий душу, подступающий к самому горлу яд назад в своё нутро, а чтобы было легче, заливал его алкоголем, который нейтрализовал на время горячую, отравленную и по сути ни в чём не виновную кҏовь наподобие того, как кулинары гасят уксусом соду.
Однажды пришёл Назар домой сильно уставший и стал пить прямо в комнате супругов. Узнал он не очень приятную для себя новость - родители купили дом одному из женившихся братьев и теперь обставляют его хорошей мебелью. За брата Назар был рад, у него не было зависти к братьям, но было обидно за свою дурацкую жизнь под кровом тёщиного дома. Он понимал, что скатывается куда-то вниз, он щупал, искал в себе хоть что-нибудь твёрдое, на что можно опереться и вынести этот этап. Искал и не находил, поэтому пил, пил и пил...
А тёще только то и надо - опять встала она в дверях и брызгала в Назара самым отборным ядом:
— Скотuна! Животное! Ничтожество! Заливает он, заливает, ты гляди! Ведь больше ни на что и не способен!
Гав-гав-гав, гав-гав-гав!
Нож уже был в руках у Назара - он разделывал им рыбу и помнил этот момент... А то, как этот нож оказался воткнутым в тёщин живот, Назар вспомнить не мог. Очнулся он, когда нож, вынутый из Анны Георгиевны, звякнул об пол, а сама тёща, вскрикнув, осела рядом. Странный булькающий звук вырвался из её рта, а по рукам, державшим рану, густо полилась тёмно-красная кҏовь.