В ПОСЛЕДНИХ числах апреля 1945 года наша 82-я Ярцевская Краснознаменная, орденов Суворова и Кутузова стрелковая дивизия подошла вплотную к Берлину. Боевая задача — на максимально возможной скорости, преследовать отступавшие к Эльбе фашистские части, не дать им уйти.
Рано утром 1 мая колонна автомашин нашей батареи по проселочной дороге подошла к небольшому селению Ретцов. Я со своими товарищами-разведчиками ехал в закрытом кузове полуторки. Вдруг наш шофер Коля Козаков резко затормозил. Остановились и машины, которые шли за нами. Послышались какие-то крики, и мы, схватив оружие, повыскакивали на дорогу. Навстречу колонне бежали дети. Это было весьма странно: дети не попытались спрятаться вместе с родителями, как это делали все, когда приближалась линия фронта. Мы удивились еще больше, когда услышали: «Наши, русские, ура!» Некоторые из них с разбегу бросились нам на грудь, на плечи.
— Кто вы? Откуда взялись?
— Мы русские, понимаете, русские! Нас из России привезли. Мы из детского дома, из той деревни.
Задерживаться было некогда. Рассадили ребят по машинам и двинулись дальше. По дороге выяснили, что дети живут в Ретцове в «специальном» детском доме; было их вначале больше ста двадцати, а осталось двадцать шесть. Младшему — четыре с половиной года, старшим — по четырнадцать. Мальчики и девочки из Витебска и Бобруйска, Орши и Ржева...
В Ретцове наш майор Синев получил радиограмму: разрешалось нам здесь задержаться — подождать подвоза горючего и продовольствия. Все жители удрали или попрятались. Мы разбрелись по ближайшим домам — помыться, побриться. Задымила кухня. Надо было поскорее накормить детей, уже несколько дней они почти ничего не ели.
В доме оказалось пианино. Я не утерпел, стал что-то наигрывать. Тут же приоткрылась дверь, и в комнату потянулись ребята. Помолчали, боязливо озираясь, а потом попросили: «Сыграйте «По долинам и по взгорьям». Немного осмелев, спросили: «А когда мы поедем в Россию, как найдем маму?» Я успокоил их, уверил, что теперь никто их не оставит на произвол судьбы.
Тут же, на крышке пианино, стал записывать. Пришлось отложить умывание, завтрак. Я очень спешил: с минуты на минуту могла прозвучать команда «по машинам». У нас было мало, очень мало времени. Но и его оказалось достаточно, чтобы понять: передо мной были двадцать шесть человеческих трагедий. И каких трагедий!
Вот некоторые из моих торопливых записей.
Римма Изотова, 12 лет. Увезена из Бобруйска в 42-м году. Родители живут в Москве на Павлово-Посадской улице. Маму зовут Олей, папу — Колей.
Нина, 9 лет. Забыла и фамилию свою, и имена папы и мамы. Одно знает: жили в Велиже.
Кира (видимо, Кирилл) Калманович. Увезли из Минска. Родители — тоже москвичи. Маму зовут Шурой, она доктор, папа Ефим. Как оказался в Минске, не помнит.
Маня Кучерова, 11 лет. Мамы нет — умерла в плену. Папа Антон — в армии.
Юра Гусев, 7 лет. В детский дом попал из фашистского лагеря под Витебском, где был с матерью и сестрой. Почти ничего из своего прошлого не помнит. Все мои попытки выяснить подробности его маленькой биографии ни к чему не привели.
Коля Гаврилов, 13 лет. Отца звали Михаилом, мать Анчей, братья Иван и Иосиф, сестра Феня — семья колхозников. Родился и вырос близ города Вустрик, в деревне Лютойска. Фашистам попался в самом начале войны.
Оля, лет 13—14. Фамилия, увы, стерлась — писал-то я карандашом! Родом из Польши или Западной Белоруссии. Отца и мать убили. Дома у нее никого не осталось.
Эрик Шустер — самый младший, по всему было видно, общий любимец. О себе ничего, естественно, рассказать не мог. Я попытался хоть что-то выведать у ребят, и Оля шепотом сказала, что Эрик — еврей, от самого Эрика это скрывали, чтобы он не проболтался — узнали бы фашисты, его бы убили.
Люда Руденкова, 10—11 лет...
Тут вошел капитан Никитин и скомандовал: «По машинам!» Дети побежали нас проводить. Уже на ходу я успел сфотографировать Люду, Олю, Юру и еще одного мальчика, фамилию которого теперь установить не могу.
Когда мы забрались в кузов, я увидел, что там, рядом с капитаном, устроилась с крохотным узелком в руках эта самая Людочка.
— Решил забрать с собой, — объяснил нам капитан. — Отправлю ее к жене, в Киев. Разыщем ей родителей, а не найдем — удочерю, у нас своих детей нет.
Назавтра мы подошли к Эльбе. На другом берегу реки уже стояли американцы. Война для нас кончилась. Это было за несколько дней до Дня Победы.
Мы подружились с Людой. Оказалось, что папа ее — офицер, капитан. Мамы нет — умерла. С отцом-пограничником, мачехой и братишками Толиком и Стасиком они жили на заставе. В день, когда началась война, отец отправил их в тыл, но эшелон разбомбили. Так они попали в деревню Кринки поблизости от города Осиповичи, уже занятого фашистами. Мачеха устроилась на работу прачкой в детском доме, откуда Люду вместе с четырьмя другими ребятами забрали эсэсовцы и отправили в Германию. В детский дом, который назывался «Эсэс хаймшюле».
Детей сюда привозили врачи, одетые в черные эсэсовские мундиры. Отбирали только совершенно здоровых — все прошли тщательное медицинское обследование, множество анализов. Регулярно, а под конец войны особенно часто, эсэсовцы по одному, иногда по двое, увозили ребят, которые никогда уже не возвращались. Можно догадаться, для чего они были нужны, — медицинские опыты, кровь для фашистской армии.
К середине мая мне удалось выкроить время и отправить все ребячьи данные в редакцию «Красной звезды», «Пионерской правды» и в Бугуруслан, где находилось, как мне было известно, центральное бюро розыска. К сожалению, вернувшись в Москву, я не сумел узнать о результатах этих моих обращений.
На протяжении многих лет, особенно часто в первые послевоенные годы, я открывал свои архивные папки и пробовал разными путями разузнать хоть про кого-нибудь из ребятишек. Но так ничего и не удавалось: нити обрывались, едва клубок начинал распутываться. Слишком скудным был запас моих сведений о детях из Ретцова.
Особенно упорно искал я Люду Руденкову. Только в 1970 году встретил свою однополчанку Лиду Тупик-Чарушину. Она-то рассказала мне, что, когда летом сорок пятого года демобилизовалась, капитан Никитин попросил ее взять с собой Люду и помочь девочке попасть в Киев. Вместе они доехали до Бреста. И тут Люда решила попробовать все-таки найти своих родных в Гомеле.
Капитана я разыскал шесть лет назад. Он смог сообщить мне лишь то, что до Киева Люда так и не добралась.
Для чего я пишу? Хочется узнать, как сложились судьбы этих маленьких наших граждан, мужественно перенесших ужасы фашистской неволи, разлуки с семьей, узнавших, что такое война, что она несет людям...
Н. ЦЕЙТЛИН, бывший сержант 82-й Ярцевской Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова стрелковой дивизии (1984)
☆ ☆ ☆