Май ворвался в город щебетом птиц и звоном трамваев, смехом детворы и гомоном уличных кафешек, музыкой цветущих бульваров и новорожденной листвой парков и аллей. Окна в квартире Егора Андреича целыми днями были распахнуты. С утренней свежестью проникали в них первые лучи солнца, в полдень – вплывали тёплые потоки, принося аромат сирени и юности, черничными вечерами загорались за окнами жёлтые нарциссы звёзд и уличных фонарей, даря уют и какую-то невыразимую, щемящую грусть, а ночами тихо свиристела где-то в кроне неведомая ночная птица, удивительная и странная, пела почти до самой зари свою мелодичную песнь. Коллеги всё настаивали на санатории, но Егор отчего-то тянул с решением, словно ждал чего-то, боясь пропустить, если его не окажется в этот момент дома. Чего ждал? И сам не знал. Девчата заканчивали школьные будни и жили предвкушением каникул.
- Папа, вот бы нам на море поехать.
- Да куда ж мне на море?... А может вам с бабушкой отправиться в путешествие?
- С бабушкой – это замечательно, но мы и с тобой хотим, - канючила Лерка.
- А со мной на следующее лето поедем, - предлагал Егор дочерям.
Старшая смотрела печально, понимала, что отцу поможет только чудо и долгий, кропотливый труд медиков и его сила воли. А он не слушается – в санаторий не едет, дома – только и сидит у окна вечерами, глядя куда-то вдаль и всё думает, думает, думает. О чём он размышляет? Алина этого не знала. Но отчего-то казалось ей, что это нечто сокровенное, личное, о чём она не имеет права спрашивать. Если отец захочет, расскажет сам, поделится своими переживаниями. А нет – так и нет. Нельзя лезть другому в душу, вторгаться, открывая с ноги дверь и бесцеремонно топать грязными ботами по чистому ковру. На мо.ги.лу мамы даже не тянуло. Алина даже винила себя за это и пыталась побороть нежелание идти на клад.бище, но внутри противилось что-то всему этому. Не хотелось напускных слёз, лицемерия, а искреннего г.о.р.я не было.
Странно, но сейчас, несмотря на то, что им пришлось пережить, девочки стали намного спокойнее, чем были при матери. Они резко повзрослели, а в квартире воцарилась мирная и ровная аура. Как будто Тамара была неким раздражителем, катализатором постоянной нервозности в доме. Теперь и время замедлило бешеный ритм, потекло размеренно и степенно, и теплота наполнила комнаты. Инесса Павловна завела цветы в горшках, и - о чудо – они стали цвести, не ги.б.ли и не вяли, как при Тамаре. На мо.ги.ле матери девочки за это время побывали два раза. Впервые, в апреле, вернувшись с клад.бища, где они были вместе с бабушкой, рассказали отцу, ёжась, как от холода, что вся мо.ги.ла покрыта какой-то сухой высокой травой, хотя откуда бы ей взяться, ведь ещё даже лето не наступило, земля едва обсохла после снегов. Траву девочки выпололи. Во второй раз, дело было уже в мае, вернулись молчаливые и бросили лишь «всё в порядке, пап». Инесса Павловна так же молчала весь вечер, а после, когда девочки уже легли спать, подсела к сыну, налив им обоим по чашке чая:
- Нехорошо и говорить-то… ты знаешь, я просила девочек, чтобы тебя не расстраивали и не говорили ничего, но, ты знаешь, Егор, Тамарина мо.ги.ла вся разрыта, крест набок покосился, почти упал.
Егор нахмурился, попытался приподняться в коляске, ноги не позволили встать и он снова сел.
- Что значит – разрыта? Ос.квер.нили? Са.та.нис.ты что ли?
- Да какие са.та.нис.ты? – мать махнула рукой и тревожно произнесла, - Следы там такие, будто когтями землю-то рыли. Не знаю, может собаки какие бродячие там орудовали. Клад.бище ведь за городом, небось бездомные псы в стаи сбиваются. А на могилах люди еду оставляют на помин, так они едят, наверное.
- А рыть-то им зачем?
- Да откуда ж мне знать? Говорю тебе – странно всё как-то. Ровно так, знаешь, по всему периметру, подрыто и ещё вокруг креста. Как будто нарочно, чтобы он упал. И ещё…
- Что, мама? Говори уже, не томи!
- Крест весь почернел.
- Почернел? Так дождей много было весной, дерево всё ж таки. Ничего, по осени памятник поставим, всё, как полагается сделаем. Что бы там ни было, а она мать моих детей, и я не хочу говорить о ней плохо. Вообще никак не хочу говорить, ни в каком ключе. Сделаю всё, что нужно, на службы подавать буду за уп.о.кой, за мо.ги.лой смотреть. А в остальном не хочу ни говорить, ни думать о ней. Бог ей судья.
- Да не от дождей он таков стал, - мать задумчиво подперла голову рукой, - Ты знаешь, его словно изнутри черви сточили, весь в червоточинах, и гнилой, аж рассыпается, будто ему лет сто. А ведь дерево свежее было, крепкий крест-то ставили, я ж знаю. Что это, Егор?
- Плохо ей, мама, там. Очень плохо. Но она сама свою участь выбрала. Ты не всё знаешь, но того, что я тебе рассказал достаточно. Она должна многое отработать за свои дела.
Мать перекрестилась и вздохнула.
- Пойду я, прилягу, рано встала нынче, да и устала что-то. А насчёт мо.ги.лы-то не беспокойся. Я там со сторожем договорилась. Заплатила сколько надо. Он всё уладит, подправит, и крест обещал сам поставить новый. Я денег оставила, там при клад.бище-то сразу контора есть, всё можно купить. Табличка с именем цела. Приладит её на новый крест.
- Спасибо, мам. Иди, ложись. Я посижу ещё немного. И, я тут подумал, а давай вас с девчонками на море отправим?
- На море? Так ведь это денег много надо, наверное? Да и как ты тут один?
- Мам, я уже путёвки вам присмотрел. Всё в порядке, уложимся. Поезжайте, как каникулы начнутся? А я что? Я сам справлюсь. Ну, если что, Костю с Викой попрошу.
- Даже и не знаю. Я подумаю, Егорушка.
-Подумай, мам, только недолго. Остаётся две недели. А тут пока со скидкой билеты продаются, в начале лета люди ещё не торопятся, ждут самой жары.
- Ладно, сынок.
Выключив на кухне свет, Егор выехал на лоджию, благо проёмы дверей в новостройках позволяли коляске проехать. Весенний город благоухал ароматами цветов, выпечки и парфюмерии. Внизу по тротуарам проходили весёлые стайки девчат, влюблённые парочки, степенно прогуливались пожилые супруги, проносились на машинах парни, красуясь перед девушками и зазывая прокатиться. Егор улыбался. Когда-то и он был таким. Юным, с горящими глазами, полным надежд и веры в светлое будущее, сколько было планов, мечтаний, уверенности в завтрашнем дне. Как давно это было? Чуть больше двадцати лет назад. А кажется, прошла целая вечность. Сердце зачерствело, ничего уже не ждёт от жизни. Поднять бы девчонок, да самому на ноги встать, не быть обузой для них. Пенсия ин.ва.ли.да смешная, ему нужно работать. А что он ещё может, кроме того, как лечить людей? Да ничего. А любовь… что любовь? Есть ли она вообще на белом свете? Может та эйфория, что испытываем мы в юности, не более чем призрак, самовнушение, идеализация? Мы получаем то, во что сами хотим верить, и не более. Посмотришь на семьи – в каждой какие-то проблемы, недовольство друг другом. Кто-то приспособился и живут, как друзья, уважая друг друга, но не воспринимая, как мужчину и женщину. Кто-то терпит друг друга ради общей территории и материальных благ, нажитых «непосильным трудом», как в том фильме. Третьи изначально женятся по расчёту, зная, что любви между ними нет и не будет. Значит можно жить и так – без любви. Ведь живут же люди. Живут…
Егор Андреич положил голову на руки, на прохладный подоконник, задремал под свои думы. И приснилась ему чистая хрустальная река с текучими водами и белые лилии, качающиеся на волнах. Он шёл по берегу, одетый в чистую, белоснежную рубаху, босой и почему-то с бородой. В жизни Егор никогда не отпускал бороду. Он шёл вдоль воды и на душе было так светло, так радостно, что он шагал и смеялся без причины, как в детстве, когда не стыдно хихикать во весь рот на людях. По берегу росли ивы, а вот впереди высилось большое раскидистое дерево, возвышающееся над остальными, как царь деревьев. Егор ахнул – это же его Древо, его вяз! О, как же он скучал по нему! Он бросился бежать по песку, не замечая мелких камушков, попадавших под ноги, и вот уже он обнимает своего друга, прислонившись щекой к шершавой древней коре.
- Петруша! - по щеке сползает слеза, - Я так по тебе скучал!
И Древо зашелестело в ответ, закачало крепкими ветвями, и в ладонь Егора упала вдруг бирочка, такая, какую прикрепляют на запястье младенцу. Егор удивлённо покрутил её в руках, обычный голубой браслетик с датой, временем и весом.
- Что бы это значило? – спросил он у Петруши, тот молчал.
- Наверное, это знак, что я поправлюсь! Как бы приду в мир заново, точно! – понял Егор и убрал бирочку в карман рубахи.
Дата на бирке врезалась в память.
Кто-то тряс его за плечо.
- П-а-ап! Ты что тут ночевал? Прямо в коляске? Небось, всё те.ло затекло, - над ним стояла Алина.
Егор потянулся, прислушался к своим ощущениям – в те.ле была необычайная лёгкость.
- Нет, - улыбнулся он радостно в ответ, - Совсем ничего не болит. Всё отлично! И сон такой хороший, добрый приснился. К радости!
- Хм, ну ладно. Мы в школу.
- Хорошего дня! – Егор поцеловал дочерей и те, хихикая над какими-то своими шуточками, убежали на уроки.
- Какие они дружные стали, прямо не нарадуюсь, - довольно отметила Инесса Павловна, готовя завтрак, - А ты знаешь, я подумала тут ночью, а и правда – поедем-ка мы на море! Девочкам развеяться надо после всего, год был нелёгким. А тебя на Вику оставим.
- Мам, да я и сам справлюсь, ну чего ты. Обед приготовлю, стирку в машинку загружу, пылюху протру, - съязвил он, пародируя известную юмористку, - Да и тем более вставать ведь я немного могу.
- Вот это-то меня и беспокоит, - кивнула мать, - Понадеешься на свои силы, встанешь, да и упадёшь, и будешь лежать.
- Мам, ну если в таком негативном ключе рассуждать, так всего следует бояться, - засмеялся Егор, но осёкся, увидев обиженное лицо матери, - Ладно-ладно, я телефон буду всегда в кармане держать, хорошо? Так что, даже если и упаду, то смогу позвонить Костику, он приедет и меня поднимет, идёт?
- Идёт, - улыбнулась Инесса Павловна.
- Вот и договорились, значит сейчас позавтракаем и я иду оформлять вам билеты и жильё. Впереди каникулы и море!
(эпилог следует)
Иллюстрация - художник Здзислав Бексиньский.