«Друг мой Саша! О какой усталости и отдыхе ты мне пишешь? Эти слова, пока идет борьба, из нашей терминологии изъяты, думать можно только о «жизни — смерти». Пишу из окопа, над ним беспрерывные разрывы снарядов и свист пуль. А все же думается о жизни...
Если мне, как отдельному существу, суждено погибнуть, все равно — останетесь вы и великий народ СССР, этого мне хватит. И наша общая победа заменит вам меня.
Береги себя. Хорошо воспитай наших детей. Храни мою библиотеку и бумаги. Сохрани их, как мою жизнь...
Твой Владимир Ботковели».
Это написано в июле 1942-го, а спустя год замполит роты Ботковели, тридцати двух лет, геройски погиб на Курской дуге.
ДОЧЬ. Сколько раз принималась делать портрет отца, сказала Нана, лепить и писать — нет, не дается или не доросла. (Она доросла до двенадцати персональных выставок, заслуженный художник Грузии Нана Ботковели, ее керамика известна на Родине и за рубежом, от села Икалто в Кахетии и до греческой столицы Афины. Специалисты назвали ее творчество явлением. Ладо Гудиашвили писал ей: «...Я заметил, что на ваших благодатных руках сверкает звезда»).
Этот очерк можно было бы назвать «Жизнь». Пускай черты навсегда молодого отца, капитана Ботковели, встав из его дневников и писем, отразятся для нас прямо в жизни дочери (его почти не знавшей).
ОТЕЦ. В тонких ученических тетрадках сельский учитель (одновременно студент-заочник университета, затем и аспирант, а за плечами еще учительский институт и комсомольская работа) запасал впрок, как солдат сухари, премудрость минувших веков и современников.
Там свободно, как в горах, носилось эхо. Платон перекликался с гуманизмом Руставели, гражданская страсть Чавчазадзе с Лениным, Вильгельм Телль обнаруживал родство с героями грузинских хроник, народными предводителями... В тезисы «Анти-Дюринга» был вложен «Мой план на лето 1938» (пора директорства в школе-интернате, в горной Мта-Тушети, куда все доставлялось на лошадях — продукты, книги, спички). План гласил: «Приобрету для школы все необходимое. В августе поступлю на 2-й курс университета. Куплю летом пальто и часы». Последнее, как всегда, не удалось исполнить. То на всю директорскую получку закупались для интерната ботинки. То книги...
1940. «...Наряду с практической деятельностью буду работать над книгой. Пока жив, должен написать: 1. Историю грузинских героев, пожертвовавших жизнью родной земле, защите ее культуры и творческих достижений народа. 2. «Солнце Кахетии» — поэму историко-современного цикла. 3. «Идею нравственного воспитания человека» (произведение педагогико-философского характера)».
1941, январь. «...Достичь философских научных вершин, чтобы дать родине то, что требуется ей от достойного сына. Если же не достигну цели, если моя судьба закончится трагически, и я умру, прошу моих близких похоронить меня, без процессий и церемоний, в Икалто, повыше развалин памятников двенадцатого века, возле леса...».
Но умирать, разумеется, он не собирался вовсе.
В мире стоял еще мир. Дома, в Телави, Саша нянчила двух дочек. 8 мая Ладо ходил в райком с планом возрождения села Икалто, полагая, что пришло время зажечь среди развалин знаменитой Икалтойской академии двенадцатого века новый, коммунистический очаг просвещения. План был встречен с пониманием, аспирант назначен с сентября 1941 года заведовать средней школой в Икалто.
ДОЧЬ. По прошествии долгого времени Нана обнаружила, что давно расписывает свои кувшины и чаши именно теми словами Руставели, которые в каждую тетрадку упорно заносил отец. О силе разума и общей гармонии.
У нее в работах бирюза часто проступает на черном, земное начало возвышается кебом, силу венчает дух. Рождается серия бесчисленных «Марани» — их форма и символика небывалые, новаторские. Ведь «Марани» не сосуд. Это место, где у кахетинского крестьянина хранятся врытые в землю «квеври», гигантские кувшины с вином. Бессмертие виноградной лозы здесь встретилось с трудом незапамятных крестьянских поколений... Нана создает огромный сосуд, к материнскому телу которого прильнули хороводы «квеври»: внуки, правнуки, толпа потомков... Лишь народ, говорит автор, животворящ и бессмертен.
Одно из лучших «Марани» — пылающее, вишнево-пурпурного цвета — экспонируется сейчас на выставке «40 лет Победы» в Москве. Затем поедет в музей Курской битвы, в Поныри, где отец погиб. Там и останется навсегда.
Тесная Нанина квартирка вся принадлежит глиняным сосудам, наполненным вечностью... Посреди вечного для жизни оставлены одни тропинки. Чтоб, сесть на стул, надо прежде переставить кратер «Вечность Вселенной». Чтобы подойти к свежей горке альбомов — убрать с пути амфору («Сказание о жизни»)...
Здесь не на одну персональную выставку. Но еще — мастерская. Посреди комнаты, ставя подножки входящим, растопырился рабочий станок. На нем что-то просыхает или, напротив, мокнет — закутанное в тряпицы и целлофан.
...Негодуя, тем не менее, на быт, что он «наседает», Нана нет-нет да подумает, что в отцовское время «мелочи жизни» все-таки, наверное, меньше досаждали.
ОТЕЦ. ИЗ ДНЕВНИКА. «Утром вышел на улицу, много думал о моей семье, моем долге как старшего. Вот уже шесть месяцев жена моя и дети в нужде, что делать — изменить учебе? Нет, ни за что. Мы постепенно привыкаем к лишениям... Если условия не пересилят меня, к осени 1940 закончу университет...». «Один шаг! Труд 4 месяцев закончил победой. Досрочно сдал последний предмет».
Письма из Мта-Тушетской школы-интерната (директор с семьей вернулся в Телави: предстояло появиться на свет Нане, героическая Александра Михайловна весь путь проделала на лошадях).
«Дорогой учитель! Вот и вы провели жестокую зиму с нами в Мта-Тушети, где и без зимы трудно жить. Такого верного друга, как вы, у нашей школы уже не будет. А для меня вы стали самым родным. Мои отметки — три четверки, остальные «пять». — Павле Сулакаури, 7-й класс».
«...Спасибо, Ладо, за великодушие и человечность. За любовь и высокий дух, в котором помещается и внимание к маленькому человеку, как я. Я по-старому работаю счетоводом, а также выполняю другие работы. Поднимаем на ослах воду в интернат. Живем дружно, в комнате 5 учителей. Кланяются вам поднебесные вершины, сумрачные от снега, Качж, Комит, Шави-Клдэ и все горы, которые немало вдохновляли вас на поэтическое. А также народ Тушети, сестры и братья ваши. Баграт Цоцанидзе».
Сохранилось любительское фото. На фоне снежных вершин горцы, старики и дети, мужчины в чабанских шапках. И Ладо Ботковели, как-то всех их сразу обнимая, что-то пылкое говорит в объектив. Оказалось, верно: на этой поляне читался им Шекспир, Лермонтов и Шиллер. Шекспир слушателям особенно нравился.
Из кахетинского села написал племянник отца, его воспитанник, начинающий педагог Георгий: «Любимый дядя! Я включился в будни, и мною овладела печаль. Поэзия требует простора, а суета мешает. И работа в две смены прямо иссушает мозг... Все же начал писать одну вещь. Хочу показать современного молодого учителя. Трудно, но буду продолжать. И что за бараташвилевская тоска на меня нашла? Только тебе ее поверяю, ты поймешь. Только тебе посылаю и этот стих — элегию... Твой Георгий».
Георгий погиб на фронте. Погиб и Котэ — другой любимый племянник, тоже воспитанник Ладо Ботковели. Про отца же Нана долго знала, что пропал без вести. Мать на себя взвалила непомерную тяжесть этой неправды. Неправда, страшным голосом закричала она в 43-м году при виде похоронки, и, в клочья ее разорвав, рухнула на землю.
С тем они и жили — ждали.
ДОЧЬ. А потом дочь стала искать могилу отца. Долго об отце не отыскивалось ничего.
Она старалась переплавить свою боль, перевести в творчество. Потянулась серия ваз-«надгробий», посвященных великим сынам Грузии, героям и художникам, чьи могилы неизвестны. Черно-голубая «Могила Пиросмани» — всего лишь четырехгранная декоративная ваза (глина, шамот, глазурь), но хочется выключить шум и гонку за окном и молча стоять перед судьбой художника.
Ничего не отыскивалось об отце. И вдруг — есть же чудо — выходят «Записки комдива» Героя Советского Союза В. Джанджгава, где автор пишет о действиях 15-й Сивашской стрелковой дивизии на Курской дуге. И, в частности, следующее: «Отлично сражались не только стрелки и артиллеристы, но и минометчики 321-го полка. В трудный момент, когда на их позиции двинулись танки, замполит роты капитан Владимир Николаевич Ботковели метко угодил противотанковой гранатой в «тигра», и тот запылал. К сожалению, погиб от вражеской пули и Ботковели».
В Москве Нана разыскала однополчан отца — генерал-майора Г. Малюгу, Героя Советского Союза Г. Леладзе. Там, все втроем, они подняли последние дни капитана и расправили их, как прибитые бурей стебли.
Речь замполита Ботковели на партийном собрании батальона накануне битвы: «Говорил мало, с сильным акцентом, но после него с речами выступать уже не надо было, а только в бой выступать». Бой замполита: «...Когда на наши позиции ворвались немецкие танки, Владимир и Миша Лысобык возглавили сопротивление батальона. Под непрерывным обстрелом капитан перебегал от одной огневой точки к другой, ободрял бойцов, сам вел огонь из пулеметов, противотанковых ружей. Уже была команда отходить на оборонительные рубежи, а он продолжал бить и бить по прорвавшимся танкам. Один успел взорвать. Другой сам опередил его. Орудийным взрывом его засыпало в окопе, где он стоял насмерть».
Потом Нана поехала с Малюгой туда, в Поныри.
На обелиске у братской могилы фамилий значилось много, и они с Малюгой поклонились каждой и прибавили еще свою — «Ботковели». Потом Малюга, набросав в записной книжке план боя, повел на то поле. Место отцовского окопа он нашел по деревьям — два вместе, три вдали, поодиночке. Стоят, как стояли... Неужели и небо, подумала Нана, содрогаясь, было таким же синим и высоким и могло смотреть на гибель людей во все глаза? Дома, в Тбилиси, она снова бросилась к отцовским письмам...
ПИСЬМА С ФРОНТА. 1941. 28 июля. Любимая Саша! Вот и ушли мы с Котэ на фронт. Прости, что не успел проститься. Еду пока в своей одежде. Не успел оставить диплом и другие вещи, вышлю посылкой, как можно будет... Храни мои книги...
14 сентября (госпиталь, после ранения). Как хочется на одну минуту побыть с вами! Даже карточек ваших теперь со мной нет — порвал, когда попал в тот ад. Саша! Посылаю стихотворение, сними копию и отнеси редактору «Колмеурнис Хма» тов. Кочладзе. «Соберите хоть тысячу гневов, вам не вырвать правду народную...»
1942, апрель. Трудно быть на фронте солдатом. Но ничего, сейчас я гвардеец, и все во мне рвется подтвердить это звание. Саша, какие создаешь условия для развития детей? Сократ писал: никого нельзя научить «проповедью», но каждый учится сам, педагог же лишь создает для этого условия.
1 мая. Привезли праздничные подарки из тыла. Каждый почувствовал себя сыном огромного дома, в который надо скорее принести мир...
1943. Май. Получил правительственную награду и воинское звание капитана. Это вас обрадует.
30 июня (последнее письмо). Дорогие мои! Пока бьется мое сердце и работает сознание, буду видеть ваши лица. Посылаю вам все, что есть во мне хорошего. Да продлится ваша жизнь. Владимир.
* * *
Нана получила из Москвы приглашение: «Дорогой однополчанин, Ботковели Н. В.». Это относилось к ней. Совет ветеранов 65-й армии желал видеть дочь своего славного воина на встрече в Москве в честь 40-летия Победы.
...Перед Москвой она опять съездит на отцовскую родину, в Икалто. Поднимется в горы, повыше развалин памятников двенадцатого века, где возле леса на простой могилке лежит необтесанная глыба из скалы, и написано все, как хотел отец. Здесь дочь похоронила землю с братской могилы в Понырях. Без процессий и церемоний, как он и велел: были только свои — вся семья и все село.
Т. ЧАНТУРИЯ (1985)