„Предоставьте детей себе, и они с лёгкостью покажут нам, чего стоят все эти наши границы и суверенитеты“
„…и сказал: истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное…“
От Матфея Святое Благовествование 18:3
Итак, когда проблемы более или менее обозначены, надо ставить вопросы о том, что теперь делать, причём делать не вообще, а именно исходя из существующего положения. Разумеется, что самый ближайший совет, который можно тут дать, состоит именно в осознании глубины проблемы и её структуре. Если исходить из того, что никакой проблемы в реальности не существует, если всё сводить исключительно к эксцессам, а не к их причинам, то до чего толкового договориться, кроме разве что простого порицания, не удастся.
Поменьше государства
Laine Rebane, Марк Болдырев
Замечание, что государства в области регулирования моральности, нравственности, этики, а тем более — в регулировании семейных отношений — инструмент из рук вон скверный, сомнения не вызывает. Так или иначе, но при полном государственном регулировании в подобных сферах будет происходить одно из двух:
- или дегенерация пространства личного и, как следствие, дегенерация человека вообще,
- или же такое мощное ограничение государства, когда ни один государственный чиновник не будет вообще возможности сделать и шагу без того, чтобы не привести самые веские доказательства в оправдание такого шага.
В последнем случае львиная доля труда любого государственного чиновника будет направлена исключительно на сбор, закрепление таких доказательств и их представление. Собственно, на самый шаг, который всем эти подкреплён, может уже не хватить ни сил, ни времени. Между тем, государственный механизм есть прежде всего механизм действия, а не разрешения возможных коллизий. По своей природе, а вовсе не потому, что это хочется тому или иному правителю.
Совсем иная картина наблюдается в тех сферах, где государственное вмешательство предельно ограничено, а главное: ограничено усмотрение государственного чиновника. Там всегда наблюдается пёстрое разнообразие событий, в котором государству отводится не роль регулятора этих событий, а лишь ограничителя этого разнообразия.
Разница между первым подходом и вторым довольно существенна. Если в случае государственного регулирования, государство издаёт нормы поведения, предписывающего поведение определённого характера, а затем, действуя из своего произвола, контролирует неотклонение от предписанного поведения, то во втором случае дело обстоит прямо обратным образом: государство безразлично относится к поведению людей, ограничивая лишь определённые его направления на заранее заданных нормативных границах. При этом произвольность чиновников и механизмов государства снижена до предела. Чиновник не имеет права не отреагировать во вполне определённых случаях, и не имеет права реагировать во всех остальных. Причём случаи, когда реагирование необходимо, именно необходимым образом и описаны в нормах. Только при их необходимости положительные нормы вообще и могут быть признаны действительными. И чем жёстче при применении таких норм ограничен в усмотрении чиновник государства, тем лучше.
При принятии второй модели государственного вмешательства, необходимо совершенно точно и ясно осознать функции государства и его цели. Для Российской Федерации, например, равно как и для огромной части государств Европы, роль государства строго ограничена Конституцией. Мнение о том, что всякая конституция есть не закон о правах, но как раз наоборот: закон об ограничении прав государства — совершенно оправдано и верно. Но в таком случае гарантии и защита государства может быть предоставлена только вполне определённым конституционным правам. Которые именно таковыми и признаются. При осуществлении такой гарантии и защиты государство также не имеет права ограничивать или ущемлять права и свободы иных людей иначе, как на конституционных же основаниях, поскольку в произвольном случае оно будет явно или неявно признавать ранжированность прав и свобод людей в зависимости того, куда будет государственным представителем отнесён человек: в первую или во вторую группу. А при отсутствии нормативного разбиения на эти два класса, именно государство присвоит себе самый процесс отнесения. Следовательно, и ранжирования.
Подлежит совершенному устранению государство из сферы, например, регулирования брачных отношений. Именно брачных, а не связанных с ними имущественных, что часто путают. Каким образом и с кем образовывать семью — не вопрос государственного нормативного регулирования. Государство, оставаясь правовым, не может брать на себя функций, например, подыскания мужа или жены. Не может брать на себя функции и подыскания соответствующих друг другу по генетическому свойству пар, накладывая на людей обязанности сочетаться в соответствии с указанными «находками» государства. Подобного рода попытки, безусловно, делались, и достаточно хорошо известен исход, который иным быть не мог, поскольку подобное государственное регулирование должно быть именно необходимым образом связано прежде всего с тотальным контролем государства над личностью, что, как мы уже говорили, приводит к деградации последней. В качестве побочного явления полного отстранения государства от вопросов регулирования в семейной сфере может наблюдаться, например, и рост полигамных браков и появления гомосексуальных семей. Нельзя сказать, что, в особенности последнее, радует, но вопрос состоит не в «чувстве глубокого удовлетворения», а в том, имеет ли право вообще государство регулировать подобные вопросы, тем более, что кроме государства существуют и другие регулятивные институты, и даже если имеет, то как, каким именно образом?
Гражданский протекторат
Марк Болдырев
Если принять предлагаемую модель отношения, то для вмешательства государства, в том числе и превентивного, в отношения, возникающие в связи с зачатием, вынашиванием, рождением и развитием ребёнка, остаётся весьма узкое поле: защита и обеспечение исключительно перечисленных в соответствующей конституции прав этого ребёнка, причём способами, также урегулированными законодательством.
Кроме всего прочего, придётся отказаться от приписывания гражданства человеку вне прямого его волеизъявления. Существует довольно простой пример того, что существующее положение, при котором считается, что ребёнок, родившийся от граждан государства, автоматически получает весь комплекс прав и обязанностей гражданина этого государства, находится в прямом противоречии с принципом равенства людей вне зависимости от их происхождения. Одного этого примера достаточно, чтобы понять, что такой принцип приписывания гражданства, как минимум, недействителен.
Пусть в одном доме по соседству живут две семьи. Одна семья — граждане Российской Федерации. Другая — граждане Эстонской республики. В один и тот же день в этих семьях рождаются два ребёнка, скажем, мальчика (феминисткам не возбуждаться! рождаются не только девочки, но и мальчики, да-да!). По одному в каждой семье. Оба ребёнка рождаются на территории Российской Федерации. Одному из них будет приписано гражданство России, другое дитя Российская Федерация будет считать иностранцем. Теперь предположим, что в роддоме этих мальчиков перепутали, и они поменялись семьями.
Такое очень редко, но случается, не верите?
Мальчики достигают возраста призыва в армию. Призывают юношу только из «российской» семьи. Не так ли? В конце службы вдруг выясняется, что была упомянутая путаница при рождении. Совершенно очевидно, что гражданином по рождению является ребёнок, который воспитывался не в «российской», а в «эстонской» семье, и который полагал себя (вместе с государством и его чиновниками) иностранным относительно Российской Федерации гражданином. Попытайтесь теперь ответить на целый ряд вопросов, начиная с объёма прав и обязанностей того и другого ребёнка прямо с момента его рождения и до достижения призывного возраста, и заканчивая вопросом о том, на каком, собственно, основании необходимо теперь перераспределить указанные права? А что, если ранее «квази-эстонскому» парню уже отказывали, например, в приёме в то или иное учебное заведение или на государственную службу только по мотиву его гражданства, то есть именно происхождения?
А ведь эта модельная ситуация в тех или иных своих чертах может проявляться вовсе и не в модели, нарушая все представления не только о конституционности, но и о правах человека.
Тем не менее, разумеется, права и свободы детей должны находиться под защитой государства, поскольку отказ государства от такой защиты опять-таки означает нарушение целого ряда принципов существования самого правового государства. Поэтому каждый родившийся ребёнок в каждом государстве должен иметь вполне определённый комплекс прав и свобод, совершенно не связанных с его обязанностями или происхождением. И все родившиеся дети должны обладать одинаковым комплексом, потому что они ещё вообще ничего не успели сделать такого, что эти комплексы бы изменило. Иными словами, ни один человек не может быть признан гражданином иначе, как по его собственной воле, а комплекс прав и свобод, который защищает и осуществление которых должно гарантировать государство, является отличным от статуса гражданства уже тем, что с ним не связаны никакие ограничения свободы или обязанности. Во всяком случае в отношениях с обществом и государством. Такой комплекс прав и свобод правильно было бы назвать не гражданством, а гражданским протекторатом. Если говорить лозунгами, то это звучало бы так:
Совершенно иное дело, что по достижении определённого возраста, признаваемого тем или иным государством как возраст принятия сознательного решения, человек, находящийся под гражданским протекторатом имел бы право потребовать предоставить ему статус гражданина. И в этом случае такой статус государство должно было бы ему предоставить.
Гражданское общество и дети
Laine Rebane, Марк Болдырев
Однако же, какие бы меры нормативного регулирования, ограничивающие вмешательство государства в сферу семейных отношений и прав детей не были оформлены законодательством, любое нормоприменение рано или поздно будет упираться в определённые оценки, которые в значительном своём объёме дискреционны. Мало того, отказ государству в регулировании отношений, возникающих из этики, морали и нравственности, оставляет эту сферу регулирования совершенно незаполненной, а между тем, все эти сферы жизни совершенно нормативны именно в том смысле, что в них существуют императивы, носящие всеобщий, а порой и категорический характер. Кроме всего прочего, человек вообще может быть полноценной личностью, и это можно показать на примерах так называемых «маугли», только вырастая и развиваясь в обществе себе подобных — в человеческом обществе, структурированном в ближайшем к нему уровне как семья. А в дальнейшем как гражданское общество.
Для примера, чтобы представить себе насколько даже физиологически человек зависит от общества, замечу, что люди генетически не наследуют само прямохождение, а только способность к нему и все физические признаки, связанные с ним, например, поясничный лордоз, прямохождению учатся, причём именно от прямоходящих. Неожиданно?
Заметим, что даже такое важнейшее отличающее человека свойство как самость, внутреннее представление о себе как о внешнем, тождественном представляющему, происходит именно в семье. Там же происходит, например, и психологическая дифференциация отношений по признаку пола. Всё это — явно относится к праву детей на нормальное человеческое развитие, и не может не быть защищаемым. В том числе и от посягательств, например, биологических родителей. Но, как мы уже отметили, в сфере этики, морали и нравственности, государственное регулирование невозможно без ущерба как для личностей, так и для иных институтов: семьи и гражданского общества. Этатическим подходом именно буржуазным государством, основанном на эгоизме, разобщении, и полном отчуждении индивидов, соединённости их в общество только по товарным отношениям (только не надо говорить о «чувствах ранга» им И. Ильина — это не смешно!), как представляется, отчасти объясняется в наше время достаточно быстрый распад и деградация, например, института семьи, распада, который, скажем, был невозможен во время системы патрифамильных, родовых, полисных или даже феодальных отношений.
Из сказанного следует, что необходимым образом должен быть обнаружен такой институт, который мог бы заменить в указанном регулировании то, что сейчас вполне недействительно присвоило себе государство. Тут видно, по крайней мере, имеет смысл рассматривать два института: религия и гражданское общество.
Причём, предвидя все возражения от покачивания головой до истерик, заметим, что под религией тут не следует понимать ни конкретную конфессию, ни конкретную церковь. В известном смысле представление о церкви как о всеобщем существует не только, скажем, в христианстве, но и, например, в мусульманстве. Другое дело, что и христианство и мусульманство и в ещё большей степени — иудаизм, чётко очерчивают собственно «церковную территорию». Однако религиозную территорию не пытается очертить никто, поскольку религия как способ вообще осмысления мира в реальности носит универсальный характер.
Те, кто полагают, что они совершенно свободны от религиозных представлений, в действительности, просто заблуждаются. Никаких атеистов не существует в природе. Существуют теисты и существуют антитеисты, причём последние выступают в отношении первых как отрицающие не наличие Всевышнего, а как отрицающие, чаще всего, его личность или неограниченное могущество. И не более того. В противном случае, чистый атеист вообще не был бы способен к развитию, поскольку рано или поздно он натолкнулся бы на границу собственного осмысления причин сущего вообще и не имел бы возможности даже отодвинуть эту границу. Следовательно, все мировоззренческие противоречия и разногласия рано или поздно, но проявляют себя именно как религиозные противоречия. Что мы и наблюдаем с огромной остротой в последнее время во всём мире.
Заметим, что религия, понимаемая как сфера осознания своего бытия в мире, в том числе, разумеется, и в мире людей, прежде всего диктует те или иные нормы морали, то есть представления о добре, которое, в свою очередь, прямо связано с отношением человека к себе как к другому «я». Совершенно недаром большая часть религиозных учений направлена на регулирование поведения человека в связи с одной только генеральной целью: «спасением». Иными словами, насколько нам позволяет взгляд, общим ядром у всех конфессий является именно сотериология, как объективная, так и субъективная (аскетика).
Другое дело, что в ряде конфессий объективная сотериология выхолощена до тривиальности. Таковы, например, большая часть оккультных верований. Такова же точно и так называемая «вера в науку». Заметим, что сама наука вовсе не призывает кого-либо верить в неё и не настаивает на этом.
Вопросы нравственности, то есть представления о себе как о части гражданского общества, в религиозном сознании связаны именно с индивидуальной сотериологией. Часто «спасение мира» рассматривается именно как причина «спасения себя в этом мире». Приводить цитаты из Корана, Священного Писания или Торы в данном случае, как представляется, особой необходимости нет, равно как и обращаться к текстам индуистов или буддистов. Мало того, достаточно просто заметить, что буддизм, насколько нам позволяют представления о нём, вообще устанавливает в качестве именно индивидуальной конечной цели человека слияние именно его «я» с универсумом, что вполне означает именно полную индивидуализацию всего универсума в конкретном «я». А те, кто говорит, что всё наоборот, забывают, что нечто и противостоящее этому нечто, вообще говоря, уже приравнены, например, в их взаимном противопоставлении.
Из сказанного следует, что взаимодействие в области регулирования моральности должно оставаться за религиозными и семейными институтами. Причём, как выбор рано или поздно семьи должен остаться за человеком, начиная с определённого возраста, так и выбор конкретного религиозного института в конечном счёте должен принадлежать ему же.
Под религиозным институтом, заметим, тут понимается вовсе не только и не исключительно конфессия. И уж, разумеется не та или иная церковь. Кстати, большинство конфессий, за исключением сугубо местных языческих, мыслят себя как именно кафолические. Никто никогда не осудит православного, крещённого, скажем, в Русской Православной Церкви за одно только молитвенное общение с Церковью Константинопольской или Иерусалимской, разумеется, если только та или иная церковь не воспринимается как еретическая. Не смотря на различные обрядовые моменты и традиции, несмотря на различия в управлении этими церквями, все они признаются единым телом именно Христовой Церкви. Все ограничения касаются только священства в церквях, но последнее никто и никогда не приписывает человеку с рождения. Получение сана — акт сугубо добровольный, акт принятия на себя определённых обязанностей, связанных с дисциплиной самой церкви
Выбирать религиозную конфессию для ребёнка, не способного самостоятельно определить её содержание, совершенно эквивалентно, по нашему мнению, заключению брака между детьми при их рождении. Между тем, мы наблюдаем, что в ряде случаев государство весьма часто и весьма грубо практикует здесь именно нормативное регулирование, которое всегда (!) связано с принуждением или даже с насилием. Особенно если государство не носит светского характера. Или его институты не вполне осознают собственную светскость и своё место.
Вообще говоря, выбор вида религии и отказ от его выбора — дело сугубо личное для каждого человека. И тут государству уж точно делать нечего. По крайней мере нормативно.
Отсюда, между прочим, следует, что Г.В.Ф. Гегель ошибался относя религию к развитию нравственности, ошибка состоит в том, что религиозность влияет не на нравственность, а на моральность (не пытайтесь это перевести на украинский, потому что в украинском языке, в силу неразвитости его в этом отношении, не различаются понятия моральность и нравственность, и то и другое будет переведено одним и тем же словом).
Развитие ребёнка как человека нравственного, как члена гражданского общества, также является важным элементом для того именно, чтобы человек развивался как человек. Однако, регулирование институтов гражданского общества внешним образом со стороны государства — совершенно вредная идея, которая всегда приводит к деформациям как гражданского общества и представления о человеческой личности, так и государства, как механизма. Яркий пример такого вмешательства государства — как раз дело Роберта Рантала. Только институты гражданского общества могут заниматься регулированием развития отношений человека с гражданским обществом, причём при полном соблюдении права на особенности как моральной сферы человека, так и его личности. Подчеркнём, государство, будучи нормативно неограниченным во вмешательстве, не сможет соблюсти само по себе ни то, ни другое, поскольку в нём принципиально отсутствуют структуры, способные удерживать подобные понятия. Например, понятие правомерной сделки именно в государственном регулировании само по себе совершенно не связано с моралью, а понятие преступления в том же государственном регулировании — с этикой. С личностью, например, в криминалистике связаны лишь оценки тяжести преступления и оценки последствий выявляемого деликта. Там же, где дело касается субъективной стороны... вот как раз там и происходят наибольшие трагедии и ненормативности в сфере сугубо государственного нормоприменения, в то время как объект преступления, объективная сторона и субъект преступления определяются нормативно весьма и весьма чётко и устойчиво. И это при том, что при уголовном преследовании обвиняемый или подсудимый в состоянии сам отстаивать свои права и осознавать себя как члена той или иной части гражданского общества, в то время как дети на подобные осознания, не говоря уже об отстаивании таких взглядов, не способны в силу особенностей своего развития и статуса.
Из сказанного следует, что вопросы нравственного характера в любом случае не могут разрешаться государством изолированно. Причём главную роль в этой сфере, сфере нравственного развития детей, должно играть именно не государство, а гражданское общество, которое желает иметь своего члена.
Универсальность прав и свобод детей
Laine Rebane, Марк Болдырев
Если принять прямое отрицание дифференциации прав и свобод детей в зависимости от юрисдикций, то остаётся только одно: вычленить такие специфические права и свободы детей, которые должны быть признаваться как совершенно независимые от какого-то конкретного государства или государственного устройства. На сегодняшний день механизм такого признания существует только один: международные пакты.
Нельзя сказать, что работа в этом направлении в мире не идёт. Существуют и соответствующие международные организации, и соответствующие договора. Вопрос, однако, упирается не только в количество таких договоров, но и в их содержание. А также в механизмы их реализации. Мы остаёмся в твёрдом убеждении, что механизмы защиты универсальных прав и свобод, то есть таких, которые никак не находятся в зависимости от конкретного государства, а на любом конкретном государстве лежит прямая обязанность заниматься защитой и гарантированием таких прав, могут защищаться и гарантироваться только и исключительно универсальными механизмами. При этом мы отдаём себе отчёт, что использование таких механизмом, причём не только в отношении прав и свобод детей, но и, например, прав и свобод человека, вообще противоречит представлениям о государственном суверенитете. И при этом противоречии необходимо представлять себе, что поступаться придётся именно частным, то есть государственным суверенитетом, в пользу универсального, и при том в той самой мере, в которой это необходимо для защиты и обеспечения универсального. Во всяком случае такой вывод, например, прямо вытекает из ст. 2 Конституции Российской Федерации.
Универсальность ювенальной юстиции
Laine Rebane
Поскольку механизмом прямого ограничения произвола любой власти, включая и власть государственную, которая в настоящее время нуждается в наивысшей степени контроля как представляющая по природе своей источник наибольшей опасности для прав и свобод людей вообще и детей — в частности, являются суды, а признание прав и свобод детей должно носить именно универсальный характер, то необходимо вычленить, всю ювенальное правосудие из системы государственного правосудия любой страны и организовать международную систему ювенальной юстиции. Именно такая система может быть организована по модели, изложенной в материале «О судебной реформе». Причём исполнительные механизмы так или иначе можно на первом этапе оставлять за государством, однако рано или поздно, но и они потребуют универсализации. Точно так же, как этого уже требуют механизмы исполнения, например, судебных актов ЕСПЧ. Простое пожелание государств и их торжественные обещания исполнять подобные акты без существования международных механизмов принудительного, независимого от воли государственных властей восстановления нарушенных прав и ущемлённых свобод, достаточно быстро вскроет недостаток именно в этих механизмах и действительную ограниченность представлений о государственном суверенитете как о некоей самодовлеющей ценности.
Нормализация прав и свобод детей
Laine Rebane, Марк Болдырев
Поскольку любое вмешательство государства, в том числе и в гражданскообщественные процессы, в процессы семейного характера и религиозной жизни должны быть строго нормативно ограничены лишь прямой необходимостью такого вмешательства, а ограничение это может признаваться необходимым в отношении прав и свобод детей лишь для защиты прав и свобод детей, являющихся универсальными, то и ограничения, устанавливаемые для государства, должны быть универсально нормированы системой международных договоров и актов международных организаций, занимающихся указанными вопросами.
При всём этом, по мере развития институтов защиты и обеспечения прав и свобод детей, международные нормы и правила, ограничивающие и регламентирующие вмешательство государств, должны постоянно изменяться в сторону детализации и конкретизации подобных ограничений. Ни в каком случае, однако, указанные пакты не могут быть восприняты как пакты, предоставляющие кому бы то ни было какие бы то ни было права, тем более, что все права, связанные с существованием дитя, как он сам, так и его родители получают естественным, а отнюдь не положительным образом в момент, когда такое дитя возникает как именно человеческое существо.
Например.
Представляется неверным представление о возникновении правоспособности человека исключительно с момента покидания им родовых путей или иного способа появления на свет, равно как неверным является представление о возникновении прав человека с момента только оплодотворения яйцеклетки или её первого деления. Против и того, и другого можно привести весьма и весьма серьёзные аргументы. К сожалению, этот вопрос остаётся юристами неисследованным в полной и необходимой для обоснованного формулирования структур понятий в нормах законодательных актов мере.
Разработка и создание таких норм должна носить внегосударственный характер, в противном случае в этих нормах с неизбежностью отпечатаются интересы конкретного государства, которые всегда носят и временный и частичный характер.
Нас могут упрекнуть в «маниловщине» при написании этого материала и обрисовывании такого рода прожэктов.
Это обвинение нетрудно принять.
Но демонстрировать «обломовщину» в ситуации, когда существует в такого рода проектах необходимость, на взгляд авторов означает предательство прежде всего самого ближайшего будущего человечества, населяющего сейчас планету Земля, а в не таком уж и фантастически отдалённом будущем — иные планеты. Пока и поскольку людьми вполне осознанно не будут выработаны механизмы разумного разрешения противоречий, неизбежны то сильные, то слабые, и весьма редко — оптимальные снятия таких противоречий, если только снятие происходит ситуативным, случайным, а не разумным, необходимым, а значит и действительным, образом.
Кто при этом выступит инициатором развития подобного проекта и какие политические дивиденды с этого соберёт — особого значения вовсе не имеет.