- Знаешь, Наринка, я не сплю и смотрю в окно уже вторые сутки. Не грущу, не печалюсь, не тоскую. Я просто в немом оцепенении. Так бывает, когда сводит ногу и ты боишься пошевелиться, чтобы не расплескать боль по всему телу, — Ромка говорил, глядя в сторону, а я не смела его перебивать.
Раньше, когда мне было двадцать, мы спорили с другом, всегда ли нужно говорить правду. Я горячо убеждал его, что правду нужно говорить всегда и любую, она не может быть ни горькой, ни сладкой. Это просто нужно принять. Я верил в эту истину и со своей упертостью мог убедить кого угодно. Но как известно, жизнь всегда всех ставит на место — в свое время. Горький опыт — это тоже опыт. Так вот, я влюбился! Как гром среди ясного неба: жил себе отшельником, а потом увидел ямочки, голубые наивные глаза с поволокой и... пропал. Вообще, я не романтик, но тут душа заговорила стихами, и день стал более солнечным, и ночи в ожидании встречи — томительнее. Начали созваниваться, гулять, дружить, целоваться, ссориться, ревновать друг друга — как у всех, жизнь била ключом. Наташа, так звали мою мечту, уже вила гнездышко, охотно делала перестановку в своей квартире, чтобы мы могли начать там нашу совместную жизнь. Друзья завидовали, восхищались, шептались. Дела ладились, на работе я летал, словно на крыльях, не ощущая усталости. Однажды вечером после романтического ужина Наташа уткнулась мне в плечо и смущенно произнесла: «Ром, если я тебе кое-что открою из прошлого, ты не станешь меня упрекать?»
Я поцеловал ее в теплую макушку, пахнущую полевыми ромашками, и сказал: «Говори, Наташка, винить не буду, между нами всегда должна быть правда». Она запиналась, нервно накручивала волосы на палец и говорила, не поднимая глаз: «Ром, три года назад я познакомилась с парнем. Он был симпатичный, богатый, интеллигентный. Ухаживал очень красиво, а когда дошло до близости, признался, что пять лет живет с женой, но она не может иметь детей. И они договорились, что он найдет приятную для себя девушку и та родит от него малыша, которого отдаст им в семью. Конечно, за большое вознаграждение. И я подумала: это же не бросить, не определить в детский дом, не сделать аборт, это родить и отдать в семью, где у ребенка будет все!»
После ее откровения я боялся пошевелиться. Сердце бешено колотилось. Я произнес пересохшими губами: «И ты родила?»
Она кивнула, глубоко вздохнув: «Он купил мне эту квартиру. Наш общий дом, Ромка, где у нас будут бегать свои малыши. Разве не здорово?»
Наташа еще много говорила, убеждала, смотрела в глаза, гладила по руке, а я не слышал... Я словно умер. Не видел ямочек на щечках, не ощушал больше ее прикосновений, запаха волос. Ничего! Перед глазами стоял малыш, проданный за бетонные стены. Я вылетел на улицу и пошел — в никуда... Конечно, это не аборт. И не детдом. Это купля-продажа счастья на рынке безумия. Наташа звонит, но я не беру трубку. Я не выдержал такой правды.