«Волчица говорит своим волчатам: «Кусайте, как я», и этого достаточно, и зайчиха учит зайчат: «Удирайте, как я»,
и этого тоже достаточно, но человек-то учит детеныша:
«Думай, как я», а это уже — преступление…»
Братья Стругацкие. Хромая судьба
В начало истории
В одной из параллельных вселенных. 7541* год от сотворения мира. Триста километров на северо-восток от Неосибирска.
Из онлайн-дневника Люси Рябинкиной:
Тридцатое июня. Утро.
Разбудил меня громкий хлопок. Хлопок выстрела. Натянув впопыхах комбез, я сунула ноги в резиновые сапоги, схватила рюкзак, камеру и выскочила в предрассветные сумерки нового дня.
У глубокой траншеи под закрытый участок трубопровода собрался недовольно гудящий рабочий люд. В глаза бросился экскаватор, на боку которого белел кое-как накарябанный череп и товарищ Мартин — особист, Цербер, присланный Пал Лаврентичем из Столицы после той истории с баржей.
Затянутый в кожанку, дёрганый и нескладный, словно собранный из заржавевших шарниров автоматон, особист размахивал револьвером с необычно длинным стволом и нервно кричал:
— Расходимся! Расходимся товарищи!
Продравшись сквозь толпу и заглянув, наконец, в траншею, я с ужасом увидела Йошу, туземного мальчишку из стойбища оленеводов, шнырявшего по лагерю с тех пор, как наш трубопровод добрался до этих земель.
Раскинув руки, Йоша лежал маленькой поломанной куклой на бетонных блоках фундамента, а из чёрной дырки на левой скуле сочилась тоненькой струйкой кровь. Из сумки на поясе мальчишки вывалилось несколько продолговатых мелков.
Не думая, словно во сне, я навела видоискатель и сделала всего один кадр, когда меня прервал крик особиста:
— Не снимать! Убрать камеру!
Я послушно спрятала фотоаппарат в рюкзак.
— Товарищ, Рябинкина, вы направлены сюда для того, чтобы освещать трудовые подвиги, а не фотографировать разную чепуху. Я конфискую вашу технику.
Подойдя, Мартин требовательно протянул руку. От него явственно несло перегаром. Пожав плечами, я достала из рюкзака камеру и протянула её особисту.
Пальнет еще, идиот припадочный. С него станется.
— Не успела я ничего снять, Мартин Генрихович. Ракурс смотрела только. Вы вовремя бдительность проявили.
Маленькие, колючие, глазки недоверчиво мазнули по мне и остановились на рюкзаке. «Догадался, что я ему запасную камеру отдала?» — пронеслось в голове, отчего ноги мои вмиг стали ватными.
Рука особиста уже потянулась ко мне, когда сзади раздался резкий требовательный окрик:
— Товарищ Мартин! Что здесь происходит?! Как это понимать?!
Обернувшись, я увидела Кондратюка. Он стоял на краю траншеи рядом с хмурыми работягами, тяжело дышал, а лицо его было белее, чем череп на боку экскаватора.
Особист отмахнулся было от инженера, но тот сдаваться не стал:
— Товарищ Мартин! Будьте добры объясниться! Немедленно! — Голос Кондратюка стал неожиданно властным и жёстким. Вот уж не думала, что он так умеет.
— Я не позволю говорить со мной в таком тоне!.. — особист огрызнулся, но как-то не очень уверенно. — Мы еще с инцидентом на пристани не разобрались до конца и подозрений с вас никто не снимал!
— А я не позволю создавать деструктивную атмосферу на моей стройке! За результаты строительства отвечаю я! Товарищеский суд еще никто не отменял! Люди имеют право знать, что случилось! — Кондратюк показал рукой на гудящую от недовольства толпу. — И Пал Лаврентич тоже! Имейте это ввиду!
Скривившись, как от зубной боли и метнув на инженера ненавидящий взгляд, особист повернулся к толпе.
Товарищи! Вы же знаете! Повадилась холера какая-то технику нашу поганить! Я под утро решил территорию обойти. Темно было, смотрю, а уже успели череп намалевать и силуэт рядом мелькает. Я не целился даже — больше для острастки стрелял. Бывает же вот так попасть… Но зато это урок, товарищи, тем, кто строительству навредить хотят! Это понимать надо!
Мартин говорил долго. О бдительности, задачах строительства и других правильных и разумных вещах. Только я почему-то не слушала, а всё смотрела на убитого Йошу и на рассыпанные мелки. У меня в школе были такие же.
Подошел Кондратюк и протянул мне платок. Оказывается, я заплакала. Когда речь особиста закончилась, инженер обратился к успокоившейся уже толпе:
— Вы всё слышали, товарищи? Произошел, по-сути, несчастный случай, не более. Приступаем к работе. Транспортному отделу подать сюда грузовик и брезент. Парнишку этого достаньте и заверните. В стойбище я сам его отвезу. Может, удастся конфликта с местными избежать.
Из онлайн-дневника Люси Рябинкиной:
Тридцатое июня. День.
Миновав лабиринт штабелей строительных материалов, грузовичок тихонько фырча выбрался на едва заметную дорогу к стойбищу. Гул техники и крики рабочих стихли. Цивилизацию сменила голая степь. Мы словно бы оказались в другом мире. Тишина. Унылое гудение ветра. Чахлая трава. Сложенные из камней пирамидки. Деревянные, врытые в землю столбы, почерневшие от времени, с вырезанными на них злобными ликами.
Сперва вдали показались струйки синего дыма, тянущиеся к свинцово-серому небу, а вскоре стали видны и верхушки чумов. Обогнув холмик, мы остановились за сотню метров от окруженного пасущимися оленями стойбища. Я выбралась из кузова, и хотя руки мои тряслись, а глаза все еще были на мокром месте, стала фотографировать.
— Вытаскивай мальчика. Брезент разверни и обратно за руль садись, — приказал инженер водителю. — Двигатель не выключать.
Наше появление незамеченным не осталось. Подошла молодая девчоночка в нарядной, густо обсыпанной бисером меховой парке. Заметив убитого, она вскрикнула и опрометью бросилась к чумам. В стойбище тут же поднялся переполох, а в скорости толпа из трех десятков местных двинулась в нашу сторону.
— Сейчас начнётся… — нахмурившись, сказал Кондратюк и, посмотрев на меня, добавил: — В машину лучше залезь. А то мало ли.
Отрицательно мотнув головой, я продолжала фотографировать. Меня так учили: что бы не происходило вокруг — ты не можешь, просто не имеешь права не снимать это.
Впереди толпы бежала женщина с длинными черными волосами, заплетенными в косы. Рухнув перед лежащим на брезенте мальчишкой на колени, она завыла волчицей и резко провела раздвинутыми пальцами по лицу. Ногти оставили на коже глубокие красные борозды. Мать — догадалась я.
Она кричала всё громче и громче, а я вдруг заметила, что оленеводы уже обступили нас со всех сторон. Их лица стали какими-то одинаковыми, отрешенными, безжизненными, как у тех деревянных идолов, что мы видели по дороге.
Кондратюк в примиряющем жесте выставил ладони вперед.
— Товарищи! Я говорю от лица всех строителей трубопровода. Мы соболезнуем вашему горю! Произошел просто несчастный случай…
Оленеводы словно не слышали его слов. Опустив глаза, они медленно раскачивались из стороны в сторону. Но их круг постепенно сжимался, и в чьей-то руке я заметила нож.
Испугаться я не успела. За спиной оленеводов раздался окрик:
— Элва маа! Элва маа!
Замерев, оленеводы подались назад и расступились, почтительно пропуская к нам старика в кухлянке, украшенной множеством разноцветных лент, со сморщенным, как печеное яблоко, прорезанным глубокими морщинами, лицом. «Шаман» — невольно пронеслось в голове.
Старик оглядел Йошу, а потом неожиданно уставился на меня. Бормоча что-то себе под нос, он подошел и некоторое время то ли принюхивался ко мне, то ли прислушивался, а потом повернулся к своим и, тыча в меня грязным крючковатым пальцем, крикнул:
— Выквырнал!
Толпа в ответ загудела, и в этом гуле явственно прозвучало сомнение.
— Выквырнал! — уверенно повторил шаман, указывая на меня. Потом повернулся к инженеру и вполне внятно по-русски сказал:
— Ваша уходить сейчас. Моя думать будет. Береги свою Выквырнал!
Кондратюк непонимающе посмотрел на старика, но спорить не стал. Уже из кузова отъезжающей машины я успела сфотографировать, как шаман в странном танце закружился над телом мальчишки, потом крикнул что-то про «Выквырнал» и распластался на земле рядом с убитым.
Когда стойбище скрылось, наконец, за холмами, меня охватила апатия. Я сунула фотоаппарат в рюкзак и прикрыла веки. Но в глазах все равно стояли убитый Йоша, воющая от горя мать и стальная нитка трубопровода, разрезающая эту бескрайнюю степь, словно разрезающая время на «до» и «после».
А ещё я подумала, что это была настоящая фотосессия. Может быть, первая в моей жизни. Фотосессия с большой буквы. Фотосессия, которой действительно можно гордится. Только кто ж ее напечатает…
Из онлайн-дневника Люси Рябинкиной:
Первое августа. Утро.
После возвращения из стойбища я едва доковыляла до своего вагончика и совершенно без сил рухнула на кровать. Но сон облегчения не принёс.
Снилась тяжёлая, мрачная ерунда. Я проваливалась в трясины, тонула и не могла шевельнуть рукой чтобы выбраться. Снился шаман, тычущий в меня заскорузлым пальцем и снилась статуэтка, подаренная мне Кондратюком тогда, на реке. Статуэтка была живой и вслед за шаманом зловеще бубнила что-то про «Выквырнал».
Посреди ночи мне удалось, наконец, вырваться из липкой паутины кошмара. В холодном поту, разбитая, я оторвала голову от подушки и сразу увидела статуэтку. Она стояла на полке рядом с фотоаппаратом и светилась, как светится на солнце янтарь.
Не веря своим глазам, я сползла с кровати и подошла. Взяв статуэтку в руки, от неожиданности я едва не выронила её. Статуэтка оказалась горячей, как чашка только что налитого чая.
— Выквырнал… — пробормотала я в изумлении, а статуэтка словно бы ответила мне, обдав мягкой, успокаивающей волной, наполнившей меня силой, пришедшей откуда-то непоколебимой уверенностью и знанием, как нужно действовать.
Не секунды не размышляя, я подключилась к сети и отправила всю фотосессию в Газету. Правда, не на адрес Главреда, а на общий ящик, к которому свободный доступ у всех отделов. Главред, конечно, прибьёт меня за такое — материалы я должна была ему лично пересылать. Но сейчас я чувствовала, что поступаю правильно. Пускай, хотя бы в Газете люди узнают, какой творится здесь «Выквырнал».
Продолжение следует...
--------------------------------------------
Оглавление:
- День первый на стройке века. Трубопровод 7541. Эпизод 1
- Дебаркадер. Трубопровод 7541. Эпизод 2
- Выквырнал. Трубопровод 7541. Эпизод 3
--------------------------------------------
Идеолог: Кирилл Финарти
Буквы: Transer & Co
Визуал: Артём Цаплин
Нейроспонсор трубопровода: завод теплоизоляции АМАКС