Перевод с украинского, начало здесь.
"Когда ты ребёнком выходил за порог своей киевской квартиры, ты сразу же чувствовал ледяное железобетонное противостояние среды. Ты интуитивно знал, что, начиная с лифта, и везде: в магазине, во дворе, в школе, в пионерлагере (в пионертаборе - укр.) твой украинский будет некстати. Что это вызов, провокация для окружения, неуместная демонстрация скелетов в шкафу, тупое настаивание на этом скелете.
Это когда в троллейбусе мама обращается к тебе, пятилетней, на украинском языке, а мужчина в стоптанных сандалиях с соседнего места говорит: "Вон, репей сзади прицепился. Сколько же вас, рагулей, сюда понаехало..."
Это когда ты называешь своё имя, а у тебя спрашивают: "Что это за имя? Истинные украинцы, да"?
Это когда ты поступаешь в универ, попадаешь наконец-то в другую среду, а твой сосед Володька, к которому ты обращаешься по-украински, отвечает: "Мира, ты можешь не выделываться? Ты же, кажется, нормальный человек".
Это когда тебе 14, и маму вызывают для беседы в КГБ за программу "Маруся Чурай" (Полтавская селебрити времён Богдана Хмельницкого, в которой воплотился образ вольнолюбивой украинки. Красиво пела; за измену отравила своего любимого ядом - прим. моё). А бабушка с вечера зачем-то наглаживает маме ночную рубашку и готовит сумку на случай ареста.
Это когда директриса школы, Зоя Сергеевна, вызвав маму за какие-то мои совершенно невинные проделки, как бы вскользь на прощание говорит: "Классный руководитель сообщила нам, что у вас дома бывают лица нетрадиционных наклонностей, а также ранее судимые товарищи, так что я не знаю, что у нее там под чистенькой формой".
Одним словом - это тотальная двойная жизнь. Дома актёрско- писательское украинское общество, колядки и самиздат, а в школе ты русскоязычная "киевская девочка", кто-то другой, воображаемый, не ты.
Перед этой агрессией в детстве ты бессильный, незащищённый, хрупкий и тебе приходится маневрировать, просить маму не разговаривать по-украински при девочках, потому что девочки считают, что это село, и имя твоё сельское. Мама в ответ, лежа с тобой в спальне, плачет и говорит в темноте: "Как же так? Как мой ребёнок может мне такое говорить? Господи, за что мне такое"?
И ты чувствуешь, что твой мир распят в этом мороке, чувствуешь, что единственное утешение в том, что ты целую ночь не будешь видеть этого мира, школы, одноклассников, маминых слёз и всей этой истощающей битвы, где ты изначально жертва, и тебе не хочется жить.
Я закончила российскую школу (отец считал что меня следует обучать русскому, чтобы подготовить к жизни). И эта школа жизни была настолько жестокой, что я до сих пор ношу в своей голове раны и синяки". (Автор Мирослава Барчук).
