Прежде чем начать говорить, дочка долго рыдала.
Мать с отцом молча и с сочувствием смотрели на своё плачущее взрослое дитя, но уже знали, о чём сейчас пойдёт речь.
- Всё, мама-папа, всё. Вадик собрал чемоданы и ушёл от меня окончательно! – Наконец-то, смогла сообщить главную новость Лида, и опять пустилась в рёв.
- Ну, так этого и следовало ожидать… - сказал задумчиво отец. – Мы с матерью давно ждали такого результата.
- Ждали? – Дочь замерла, и как затравленная собачонка посмотрела на родителей. – Мамы, вы разве этого ждали?
- Не ждали, Лидочка, не ждали, - запричитала мама. – Папа неправильно выразился. Просто, мы это предчувствовали.
- Что вы предчувствовали?
- Ваше расставание.
- Но как же так, мама? – Дочь растерялась. - Почему вы это предчувствовали? Ведь у нас с Вадиком была такая любовь. Такая любовь. Вечная и почти неземная.
- Да... Ваша вечная любовь продлилась ровно три года, - кивнул отец. – Хорошо, что детей вы с ним не родили. А так, у тебя ещё всё впереди. Найдёшь себе другого.
- Такого я уже никогда не найду! – , всхлипывая, воскликнула Лида. - И любви такой у меня больше ни с кем не будет.
- Какой такой? – спросил с интересом отец. - Опять - вечной? И хорошо, что такой не будет.
- Ну, папа! – Дочка гневно посмотрела на отца. – Ну что ты понимаешь в любви? Ты знаешь, как мы с Вадиком относились друг к другу? Он же меня боготворил! А какие подарки мне он дарил? Он мне шубу подарил, которая стоит как машина.
- Да ну? - хмыкнул отец. – Неужели как машина?
- Ну, пусть не как машина. Пусть чуть подешевле. А ты маме когда-нибудь дарил такую шубу?
- Дарил. Мутоновую.
- Да, - кивнула мама. - Очень тёплую.
- Ну, что вы меня смешите, родители? Разве любящие люди дарят друг другу такие дешёвые подарки?
- Что значит, дешёвые? – нахмурился отец.
- Ой, дочка, папа мне такие дорогие подарки порой дарил, - засмеялась мама, пытаясь сгладить дочкины слова. - Помню, в девяностые годы отец подарил мне на восьмое марта баночку икры.
- Икры? – Дочь ошарашенно посмотрела на маму, потом на папу. – Как это? Разве можно женщине дарить икру на восьмое марта?
- Да, девочка моя, можно! – Мама засмеялась ещё громче. - Я тогда была просто в восторге.
- И какую икру папа тебе подарил, красную или чёрную?
- Икру минтая, - уточнил отец. – Тогда других в нашем магазине не было. А мама как раз тобой была беременная. Ей солёненького постоянно хотелось.
- Да! – продолжила воспоминания мама. – Уж я эту икру ела каждое утро, по чуть-чуть. Чтобы на дольше хватило.
- Вы, что издеваетесь надо мной? – Дочь недовольно уставилась на родителей. – Неужели такому подарку на восьмое марта может радоваться женщина? Я Вадику – мужчине - однажды подарила часы, которые стояли бешеные деньги, он и то морду скривил. Ему, понимаешь ли, они показались слишком простыми. А вы тут про какую-то несъедобную икру мне говорите.
- А мама мне тоже часы дарила, - весело вспомнил отец. – Помнишь мать, часы с кукушкой? Я был тогда в жутком восторге.
- Да уж, был… - закивала жена. – Только мама твоя меня потом за эти часы три года пилила. Пока они не сломались. Они же ей спать не давали. А так, да, хорошие были часы. И время показывали точно.
- А ты, Лида, помнишь те часы? – спросил отец.
- Не помню, - хмуро ответила дочь.
- Ой, врёшь, - опять заулыбался отец. – Тебе та кукушка сильно нравилась, и ты её мечтала поймать. А ещё ты постоянно заглянуть к ней в окошко хотела, проверить, не снесла ли она там яйцо. Помнишь?
- Чего-то, было, вроде, такое… - неохотно призналась Лида.
- А помнишь, в каких ты одеждах ходила в садик? Которые оставались от твоей двоюродной сестренки. Помнишь, как ты радовалась каждому платьицу, которые тебе тётя Вера приносила?
- Ну, хватит мне напоминать об этом, папа, - недовольным тоном попросила Лида. – Мне неприятно.
- Чего тебе неприятно? Тогда было приятно, а теперь – нет.
- Да, теперь неприятно. Это же были чужие вещи, а я их носила. Как нищенка.
- Ты чего говоришь, дочка? – Теперь уже мама вопросительно уставилась на дочь. - Что значит – как нищенка? Тётя тебе, что, вещи с помойки приносила? Вы же с её Настей до сих пор общаетесь как родные сёстры. А теперь ты, значит, брезгуешь, что когда-то носила её вещи? Откуда в тебе взялись такие замашки? Раньше я за тобой этого не замечала.
- Времена изменились, мама. Люди стали жить лучше, и по-другому относиться к вещам. Разве не так?
- Это называется – зажрались. - Отец хмуро посмотрел на жену. – Вон, оказывается, на чём у них с Вадиком вечная любовь держалась. Он ей шубу из шкур мамонта, она ему часы с золотым циферблатом – вот и вся никчемная любовь.
- Папа… - Лида вдруг опять вспомнила, что от неё ушёл муж, и её голос задрожал. – Ну, зачем ты так говоришь? Мы ведь, правда, любили друг друга.
- А разлюбили из-за чего? Очередные подарочки не понравились?
- Я не знаю… - у Лиды в голосе послышались нотки зарождающегося плача. – Кажется, он на меня обозлился, что я на корпоративе с ночевой осталась.
- Что? – хором воскликнули оба родителя. - Как это - с ночевой?
- А чего, ему можно, а мне нельзя?! Он недавно, вообще, с друзьями на три дня где-то завис. А я была с нашей компанией, где я работаю. Сейчас время такое. Нельзя от коллектива отрываться. Иначе сразу уволят.
- Мужу с женой нельзя друг от друга отрываться! – воскликнул гневно отец. - А если работа заменяет семью, бросай такую работу. Я в молодости, каким бы ни был после праздников, всегда домой возвращался. Однажды ночью в мороз через весь город пешком шёл, себе пальцы на ногах отморозил. Но дошёл. И мать дома всегда ночевала. А вы… Это хорошо, что вы сейчас разбежались.
- Ну, папа! Ну, я же страдаю, а ты нарочно мне делаешь больно. Да?
- Ну, страдай, страдай на здоровье, - закивал отец. – Говорят, страдания облагораживают душу. А то мы, пока ты маленькая была, всё тебя старались вкусненьким накормить. Вот и докормились. Ты теперь над нашими стараниями смеёшься, и прошлым брезгуешь.
- Ну, мама, ну, зачем папа мне это говорит? – опять зарыдала дочь.
Мама обняла Лиду и ласково погладила по плечу.
– Папа говорит, что жизнь все устраивает так, как надо. Значит, и это испытание ты должна пережить. И ты его переживешь. Обязательно переживёшь, доченька.
- Да? Переживу?
- Конечно, - закивал отец. – Деваться-то тебе некуда.