11
Вспоминая свой сон, в котором прозвучали слова «Конечно, все исчезает» и потом, после молчания, и «Но так же все и появляется», я думаю, что эти две фразы определяют всю жизнь. Человек находится в середине жизни, в середине времени. То, что было раньше, исчезает, то, что будет, появляется. И человек – создатель. Вместе с Богом, к которому обращается. Он – часть его, созданный по образу и подобию, способный выбирать и поэтому творить. Способный думать. Разве выбор мыслей и чувств, образов и слов – не творение человека?
Это простое определение жизни помогает мне жить. И всегда я нахожусь в ее середине, думаю о прошлом, оглядываясь назад, и думаю о будущем, глядя вперед. И тем, что думаю - мыслями и составляющими их словами и образами – выкладываю дорогу в новую землю и новое время.
И об этом я впервые подумал на перекрестье двух шоссейных дорог, встречая Таню в первый ее приезд в мою деревню.
Закончился сентябрь, месяц студенческой «картошки», времени, когда мы работали в колхозе, когда встретились с Таней. Потом все студенты разъехались по своим домам на недлительные каникулы перед обычной студенческой жизнью. И там, дома, я вдруг понял, что совершенно не могу без нее – или мне надо ехать в Минск сейчас же, в этот же день, как только пришла мне в голову эта мысль, или… или позвать ее к себе. Не помню – верил я или не верил в то, что Таня приедет, но она сразу же согласилась. Тогда не было у нас телефонов для общения, а письма туда-обратно заняли бы неделю времени, и я послал телеграмму с объяснением, каким автобусом и до какого места ехать. От Минска – шесть часов пути, прямого рейса нет, автобус на этом перекрестке, не доезжая пять километров до моего Холочья, сворачивал в Чечерск, ближайший райцентр. И вот всю эту информацию я вместил в короткую телеграмму. И в тот же день пришел еще более короткий ответ «Встречай». С улыбкой сейчас вспоминаю растерянные лица своих родителей. Их сын, только что ставший студентом, познакомился на студенческой «картошке» с девушкой и уже зовет ее приехать. Ладно бы друга, но подругу… - наверное, так и думали мои родители, узнав от меня все это. У меня же самого никакого удивления эта ситуация не вызывала. Только радость и восторг оттого, что только так и должно быть, и так же и будет, и восторг был как раз от этой победы над неверием.
И вот тогда, когда я приехал на мотоцикле к этому перекрестку задолго до автобуса, и сидел там на каком-то придорожном камне, и ходил взад-вперед, и все смотрел на часы, казалось, остановившиеся, я и подумал впервые о том, что нахожусь в самой середине жизни. Раньше была та, что «проходит», а дальше будет новая, которая «появляется», и каждое мгновение ожидания не томительно, а радостно, потому что уже участвует в этом появлении. Я думал о том, как Таня появится в этой прежней жизни, как добавится к ней – чтобы перевести ее в будущее.
И еще я думал о том, что в сарайчике, который мы сделали с отцом совсем недавно для того, чтобы я жил летом в нем и писал там ночами, и называли его поэтому «летним кабинетом», лежат на столе напечатанные мной на первой моей печатной машинке, звук которой останавливал на улице редких ночных прохожих, заставляя прислушиваться к удивленному оканью пойманных и впечатанных букв, мои первые рассказы, которые я написал, конечно же, для нее. Не для нее в прямом смысле, не обращаясь к ней, но зная о ней при этом. Зная, что она первая прочтет их.
Перекресток был не просто скрещеньем дорог, а знаком времени. Я находился рядом с расходившимися в четыре стороны лучами, и они были самым лучшим и самым зримым подтверждением мерцающего хода времени – в моем взгляде что-то дрожало и не могло успокоиться, и это, наверное, было прошлое, переходящее в настоящее. И ожидаемый переход в еще неизвестную будущую жизнь. Почему же всегда я так трепетно относился ко времени? Может быть, потому, что всегда в нем чувствовал приближение той самой главной мысли – о Боге, о невозможности его понять и сказать о нем, как невозможно то же выразить о времени. Как они похожи, думал я, ожидая Таню, и радуясь, что она сейчас своим появлением помирит меня с невозможностью моей самой главной мысли. И потом всегда во всей последующей жизни видение этого места хоть на мгновение, но мелькало передо мной, как только я думал о времени.
И вот автобус оставляет ее одну – навстречу мне. Странно соединение памяти с тем, что было на самом деле. Как будто моя мысль о том, что Таня изменила время, включает в жизни другое освещение, и мы на мотоцикле несемся уже совсем по другому шоссе, с другим ветром и воздухом, с другим предчувствием за холмом моей деревни, в котором, впрочем, неизменным остается волнение – даже в воспоминаниях.
Дома родители стараются делать вид, что ничему не удивляются, но именно поэтому вид у них самый удивленный. Когда вечером Таня была в бане, мама, воспользовавшись ее отсутствием, в сердцах спросила кого-то:
- А как же родители ее отпустили?
Отец был рядом, и ему пришлось отвечать.
- Удивительное доверие. Говорит о большой любви.
Я был в соседней комнате. И слышал это. И, конечно, ничего не понимал. Чье доверие, к кому? Чья любовь, к кому? Мне было все это одинаково приятно – главное, что это говорит отец. И я чувствовал какое-то тайное его одобрение, потому что знал историю его любви к австрийской девушке во время войны (я рассказал об этом в «Улыбке Эммы»).
А потом после ужина мы сидели с Таней в «летнем кабинете», и она читала мои рассказы. Выдержать находиться рядом я не мог и вышел в темноту, под звезды. Сарайчик стоял прямо под старой яблоней, и на крышу иногда падали яблоки. Я представлял, как Таня вздрагивает от этих звуков, представлял, как она воспринимает мои слова. И думал: «Нет-нет, есть в жизни счастье», удивляясь сразу и этому «нет-нет», и этому странному спору с кем-то, как будто кто-то утверждал, что счастья нет. И сразу же понимал, что это «нет-нет» я подумал для ритма, для звучания фразы, и думал, а не слишком ли это красиво, хоть и необходимо для этого самого ритма.
Потом мы гуляли по улице, по темной улице под звездами, которые были видны отчетливо, до самой маленькой. И вдруг срывалась одна, невидимая, и, прочертив для нас ту линию, чтоб стать замеченной, гасла опять.
Невидимый спорщик, доказывающий, что счастья нет, исчезал, растворялся в ночном воздухе, и весь мир превращался в нашу правоту.
Конечно, все исчезает.
Но так же все и появляется.