Я редко пишу о школах и только о тех, которые знаю лично. Ранее на канале я писала, например, про легендарную государственную 91-ю школу, про Европейскую гимназию, про ReggioStudio в Москве. Сегодня про «Макарун». Всегда после таких статей приходят вопросы: «А как с вами договориться, чтобы вы написали про нас?» Друзья мои, никак. Про классные школы и про крутых учителей я пишу только по любви. Нет, заплатить мне за это нельзя. И заказать тоже не получится.
«Макарун» я знаю давно и давно хотела написать. Это ведь одна из немногих российских школ, которая полностью работает по моей любимой технологии Кооперативного обучения (вы увидите на всех фото школы, дети сидят изначально группами). Недавно я увидела в соц сетях Лолы ее историю травли. Меня это заинтересовало. Я предложила Лоле интервью сама. Раз она была готова публично говорить об этом опыте, то мне на мой канал надо обязательно. Было совершенно очевидно, что именно образовательный опыт автора привел к созданию классной школы. Я не ошиблась.
«Я пошла в школу в Ташкенте в 1987 году. Тогда внедрялись подготовительные классы, и мой нулевой класс выпал на последнюю группу детского сада. Полдня мы учились, полдня это был обычный садик. Учительница нулевого класса была замечательная, это та ролевая модель, на которую мне хочется равняться до сих пор.
Потом был первый класс муниципальной школы с художественным уклоном. Классическая советская школа, в которой у всех детей было чёткое понимание того, почему мы здесь и что мы делаем. Ни у кого не было того, что мы замечаем в современных детях — возможности и внутреннего позволения усомниться, задать вопрос, а может ли в школе быть по-другому. Учительница была одновременно строгая, человечная, но дистанцированная, такая снежная королева. Не злая. Просто учитель, который даёт материал, держит дисциплину и всё на этом. Никакого эмоционального отклика на тему учителя начальных классов у меня нет. В школу надо было просто сходить, до обеда там быть и вернуться домой. Это не было травматично, просто никак.
Все мои негативные воспоминания тех лет связаны не столько со школой, сколько со своим восприятием себя. Я была стеснительным, чувствительным ребёнком с требовательными родителями и с завышенными ожиданиями от себя. Мне было одиноко, неуютно и неинтересно. Этот контекст (а ведь таких детей в школах было и есть немало) никогда не учитывался в советской школе. Я не подходила массовой школе, а она не была настроена на таких детей, как я. Мой старший сын такой же. Это и было одной из причин, по которой я решила, что школа может быть другой. Я не хотела отдавать сына в государственную школу, возможно, я бы и нашла хорошую, но уровень моей тревоги был высок. Изучала частные школы в доступности к месту, где мы жили, но в них меня удивил подход к родителям. Никто не перезванивал, не вовлекал меня, как маму. Это было странно. Когда сыну исполнилось 6,5 лет, я поняла, что я, как родитель, могу, хочу и должна создать для него другую школу, в первую очередь с альтернативным подходом к ребёнку. Так появилась школа «Макарун».
Но вернёмся в моё детство. Я пошла в пятый класс в легендарные девяностые. Это было довольно жёсткое время в Ташкенте по отношению к русскоязычному населению. Я наполовину белоруска, наполовину казашка. Мы жили в месте, где соседи были дружны, но в городе было небезопасно. Общее напряжение в городе наложилось на переход в среднюю школу. К тому же перестройка, мой отец не смог сохранить прежний уровень потребления, к которому мы привыкли. Мама работала на трёх работах. Казалось, что я в один момент лишилась сразу нескольких опор. Я перестала учиться на привычные пятёрки, физика и математика давались тяжело. Это был год троек и страданий над учебниками. Весь пятый класс у меня остался в памяти как время непонимания, почему в момент всё рухнуло. Я перестала быть отличницей, перестала быть успешной, семья стала другой. Единственное, что было хорошо — это наш классный руководитель. Она была замечательная, но, к сожалению, работала с нами только год. Она разглядела во мне потенциал и потребность быть полезной, сделала меня старостой и редактором стенгазеты. Её внимание, любовь и неравнодушие меня спасли. Пока была эта классная и пока нас всех не накрыло мощной волной пубертата, весь пятый класс хоть и был сложным с точки зрения моей успешности, именно тогда для меня приоткрылся портал возможностей.
В шестом классе всё изменилось. Поменялась классная. В нашем классе образовалось два клана под предводительством двух девочек-лидеров. Одна девочка считалась звездой в детском коллективе, у неё была своя группировка из восьми детей и мощная поддержка одноклассников, а вторая была любимицей учителей, я подружилась с ней. Две эти девочки-звезды между собой были в жестоком конфликте, а я в орбите одной из них. Они постоянно ссорились, мирились, делили мальчиков, конкурировали. Прилетало всем вокруг.
Я не помню, как именно это случилось, но в какой-то момент меня стали избегать одноклассники. Какое-то время отношение ко мне класса носило характер молчаливого презрения, потом пошли колкости и смешки. Подруга моя была самодостаточная, её мало волновало чьё-то мнение, она могла спокойно общаться с кем угодно, а я так и оставалась стеснительной и одинокой. Я не умела защищаться, видимо, из-за моих реакций я стала удобной грушей для битья. Весь негатив, который дети хотели бы вылить на мою подругу, но от неё это отскакивало, они выливали на меня, потому что ко мне как раз прилипало. Я в этом конфликте стала канализационным люком.
Помню межшкольный научный конкурс. Накал страстей как раз кипел. Меня поставили капитаном команды. В мою команду попали обе звезды. В какой-то момент мы достигли равного счёта и должны были отвечать на последний решающий вопрос. Я, совершенно не понимающая своего места в классе, вдруг стала ответственна за всё и жутко растерялась. К тому же я была классической отличницей, которая учила и запоминала, а не разбиралась в информации. Я не знала ответа на вопрос. Обе лидерши дали разные ответы, и я выбрала ответ своей подруги просто по принципу дружбы. Ответ оказался неправильным, и мы проиграли. Помню это ощущение косых взглядов, провала, падения в бездну. Я — человек-ошибка. Я не оправдала надежд классной и всего класса. Нас забойкотировали. Но кажется, что ещё больше я бойкотировала себя сама.
Классная всё видела, но не вмешивалась. Она была очень похожа на учительницу начальных классов. Была просто учителем и всё. Не была мамой класса, наставником детям, не управляла групповой динамикой, никак не вникала в жизнь нашего коллектива.
Кульминацией стал один день, когда я шла домой. Дорога из школы домой занимала двадцать минут и проходила через пустырь. За мной гнались дети. Они что-то мне кричали, дразнили, чем-то в меня бросали. Меня догнали, лупили портфелем. Я пришла домой, а дальше в памяти не осталось ничего. Я не помню себя в этот день, не помню, что я делала, что говорила. Следующий кадр — я стою перед всем классом. Также стоят два мальчика, которые были зачинщиками преследования. Они под нажимом учителя извиняются передо мной. Видимо, был какой-то разбор на весь класс. Видимо, моя мама сказала учительнице, та разрешила ситуацию самым примитивным способом. Этот опыт был очень травматичен. Сам факт того, что меня подняли перед всем классом, высветили, как прожектором, заставили формально передо мной извиниться... Всё это было неправильно, мне казалось, что в глазах одноклассников я стала выглядеть ещё хуже, я не понимала, как дальше с ними взаимодействовать. Кто я теперь в этой иерархии?
В седьмом классе мама меня перевела в другой класс. Там я не прижилась, потому что мы были в одной параллели с моим прошлым классом, вместе со мной в новый класс перешли шушуканья. В итоге в восьмой класс меня перевели в другую школу. Опыт остальных школьных лет уже не был болезненным. Он снова был просто никаким. Всем было не до нас, пубертатных подростков, да и в целом взрослым было не до детей тогда. Классной нашей давно было пора на пенсию. Никакой воспитательной работы, которую должен вести с детьми взрослый, мы не видели. Кажется, ощущение того, что я так и не понимаю своего места в школьной иерархии, сопровождало меня до конца школы. Я впервые получила внешнюю опору, понимание того, что я интересная, ценная и могу дружить с ровесниками только в институте. А до прочной внутренней опоры я дошла совсем недавно.
Весь мой школьный опыт стал для меня пониманием того, что чувствительным детям нужна бережная среда, нужен взрослый, который их увидит, который не будет поддерживать атмосферу конкуренции. В моей жизни такого взрослого, который мог бы стать опорой, не было. Кажется, я всю жизнь такого взрослого искала. Даже открыв уже школу, я первое время жила с оглядкой на чьё-то поощрение принятых мной решений. И это не было желанием узнать экспертизу, это был поиск одобрения. Я до сих пор прорабатываю это в себе через терапию, через постоянное развитие. Именно такого взрослого-опору мне было важно дать детям в школе «Макарун». Мне важно, чтобы дети не чувствовали себя потерянными, непонимающими своё место в социуме. Дело в том, что у ребёнка может быть очень любящая семья, но этой опоры недостаточно для адекватного самовосприятия в социуме.
Любое равнодушие взрослых, которые закрывают глаза на то, что происходит в детском коллективе, которые просто дают знания и уходят домой, не интересуются детьми, я считаю преступлением против человечности. В «Макарун» даже нет повестки, связанной с травлей. Мы пресекаем любые зачатки в рабочем процессе. И это не только про встречи, на которых мы специально говорим о травле. Это постоянная воспитательная работа, развитие мягких навыков и личностных качеств, постоянное смешивание детей в группы. В «Макаруне» с 2019 года внедрена технология Кооперативного обучения и каждый учитель, который к нам приходит, сначала проходит обучение технологии, каждый умеет и обязан владеть технологией. Дети сидят на уроках в группах и постоянно перемешиваются. Это и есть профилактика травли. К тому же травля часто возникает из-за скуки. В моём случае именно так и было. Когда детской энергии некуда выплеснуться, дети тратят её на конкуренцию и отстаивание своих амбиций. В «Макаруне» учиться не скучно.
Школу «Макарун» я создала, когда родился третий ребёнок. Вот прямо так с тремя детьми пошла в декрет за четвёртым. Очень благодарна мужу за то, что он меня во всём тогда поддержал. От юридической помощи до прибивания полок. Интересно, что я не изучала, как работают другие школы. Я была, как чистый лист, и многое делалось интуитивно. Например, я сразу решила, что 30 детей в классе, это много. 8-10 маловато для социальных связей. Я сделала 16. Уже позже узнала, что 16 — это средний состав эффективно работающей группы. Дальше я стала думать про модель учителя. Мы все знаем образ замученного отчётами учителя, который чего только не делает, от администрирования класса до решения вопросов с занавесками. Решила, что так не годится, что педагог у меня будет осуществлять только педагогическую деятельность и творить. Всю административную часть у нас выполняет отдел заботы о родителях.
Выше я говорила про то, что ребёнку нужен значимый взрослый, который станет опорой. Я ввела должность тьютора. Получается, что у каждого класса есть инь и янь, мама и папа. Есть педагоги по предметам, а есть тьютор, человек, который сопровождает класс с 9 утра до конца учебного дня и осуществляет включённое наблюдение за каждым ребёнком. Он с детьми всегда, в постоянном контакте с ними и с родителями. Тьютор — это доверенный взрослый, личный наставник, адвокат ребёнка, если хотите. Ребёнок знает, что тьютор всегда на его стороне. Тьютор имеет право сказать учителю или администрации: «Мы не будем так делать», если он видит, что ребёнку так лучше. Дети считывают такое искренне внимание к их потребностям. Тьютор — это человек, который помогает детям научиться выстраивать отношения с самим собой и с миром. Они не делают это на специальных уроках «Что такое эмоции», они делают это в моменте. Например, по итогу каждого дня тьютор проводит с детьми круг рефлексии на 15 минут, когда дети выгружают всё накопленное за день, а тьютор помогает это переработать. Да, в нашей школе дети знают, что такое рефлексия, и умеют это делать.
Также тьютор выполняет роль информационного портала к родителям. Он может дать родителям честную обратную связь, у нас очень доверительные отношения с родителями, они прислушиваются. Если, к примеру, тьютор видит, что ребёнок к третьему уроку регулярно засыпает (а тьюторы по каждому ребёнку ведут лист наблюдений), то он поговорит с родителем про режим, про зависимость от гаджетов. У родителей, кстати, нет личных телефонов ни одного педагога, первая точка входа любых вопросов — это тьютор. Мы не дёргаем учителей по любому поводу. С предметниками можно общаться только через электронный журнал или прийти на встречу в то время, о котором мы договоримся. Это не про то, что мы недоступные, это про то, чтобы каждый занимался своим делом, а педагоги имели возможность творить.
Такая глубокая проработка индивидуального трека каждого ребёнка стала очень важной составляющей нашей школы. Для меня это стало ещё одним подтверждением, что школа — это не просто место, где надо сидеть и учиться, это микромодель мира, поэтому здесь обязательно должно быть воспитание и личностное развитие.
Ещё одна практика, которая отличает нас от других школ, и мы к этой практике пришли не сразу, — мы на входе ребёнка в школу составляем его индивидуальный профиль, получаем согласие родителя на корректировку дефицитов ребёнка и усиление профицитов, зашиваем эти договорённости в контракт. Каждый ребёнок проходит пять диагностик, и перед началом года мы проводим установочные сессии с учителями и тьюторами, показываем, какой перед ними класс, какие в классе дети. В течение года родители по детям получают 4 отчёта.
Всё это приводит к тому, что у нас практически нет конфликтов с родителями. Если на старте школы я до 30 процентов своего времени проводила в разговорах с родителями из-за несовпадения ожиданий, то сейчас это близко к нулю. Мне кажется, в последний раз я лично беседовала с кем-то из родителей года два назад. Все вопросы решаются на уровне тьюторов, отдела заботы, академического директора.
Что касается травли, мне кажется, в последний раз что-то похожее было в 2019 году. В одном классе зафонило. Мы эту ситуацию купировали сразу. И именно после этой истории внедрили в школе практику медиации. У нас есть два типа работы с конфликтами. Первый — прояснить ситуацию здесь и сейчас, если дети сами не справились, и это умеет делать любой взрослый в школе. Это рабочие ситуации в коридоре, на уроке. Пара таких раз, и дети очень быстро научаются делать это сами. Второй — полноценная медиация. Её мы проводим в сложных критических ситуациях. Медиация может быть на уровнях ребёнок-ребёнок, родитель-ребёнок-родитель-ребёнок, родитель-родитель, сотрудник-сотрудник. Академический директор и все тьюторы обучены медиации.
Все мои дети сейчас учатся у меня. Старший окончил восьмой класс, средний — третий, а младший — нулевой. Моя мечта — распространять идеологию и философию школы «Макарун». Она не какая-то уникальная, она здоровая. Частично моя мечта осуществляется прямо сейчас. Моя команда помогает корпоративному заказчику открыть школу в Красногорске на 6000 квадратных метров. Мы должны сделать все под ключ от стен и закупок до подбора и обучения педагогов. Оказалось, что наша команда уже легко тиражирует наш опыт. Уже в сентябре вы услышите об этой школе».
Как вам? Хотели бы чтобы государственные школы были такими же?
Неравнодушных педагогов и осознанных родителей я приглашаю в Телеграмм-канал «Учимся учить иначе» и в привязанную к каналу Группу.
Книгу «Травля: со взрослыми согласовано» можно заказать тут.