С тех пор, как в месте впадения речки Сетунь в Москву-реку я увидела танцующих попарно лещей, прошло уже лет десять–двенадцать, но забыть это зрелище не могу. Огромные рыбины танцевали друг с другом то ли вальс, то ли танго, и этот брачный ритуальный танец, от страстности которого расходились по воде мощные буруны, был, конечно, символом зарождения жизни. А это и было тогда главным — обнаружение этой самой жизни, которая в Москве-реке все-таки, оказывается, была, несмотря на печальные в ту пору речи экологов. Вот я и стояла, склонившись над водой, глядя на эти буруны, и обмирала от восторга, потому что за полгода до этого один зеленый адепт апокалипсиса уверял меня, что даже мальки из Москвы-реки уплыли кверху пузом, так она больна. А тут оказалось, что в ней живут лещи, да и не только они. А вчера вот долго брела вдоль набережной. Шла и смотрела завороженно на воду — зеленоватую, летнюю воду реки, столько лет совершенно безвозмездно дарящей свою бешеную энергетику городу, обнимая и по