Степан Афанасьевич долго не отпускал таксиста, возившего его от бо.ль.ницы к бо.ль.нице в поисках Егора Андреича. Они уже объехали добрую половину города, но пассажир, выходя из очередного здания, удручённо качал головой и просил «поезжать к следующей». Останавливаясь у очередного приёмного покоя, старик сосредоточенно вглядывался в окна этажей, словно мог сквозь стены разглядеть то, что было сокрыто внутри. Иногда вздыхал, бормотал что-то себе под нос, сокрушался.
- Отец, да мы кого ищем-то? Ты скажи, может я чем помогу, катаемся без толку, время теряем, - обернулся весёлого вида таксист в бейсболке к озабоченному деду, - Ты чего смурной такой, стряслось чего?
Степан Афанасьевич поглядел куда-то мимо, словно бы сквозь водителя, рассеянно закивал:
- Ты не беспокойсь, мил человек, я всё оплачу по тарифу, уж обожди меня ещё разок, пока я в эту бо.ль.ницу сбегаю.
- Разве ж я из-за денег? – обиделся водитель, - Мне на жизнь, к счастью, хватает. Я ведь от чистого сердца. Вид у тебя, отец, уж больно жалостливый. А ехать мне всё равно куда. Я не за своё, за твоё время беспокоюсь.
- Спасибо тебе, сынок, сердце у тебя открытое, вижу, незлобивое, - взгляд деда прояснился, будто он только сейчас понял, о чём идёт речь, подумав немного, словно сомневаясь сказать или нет, он произнёс, - Человека я ищу одного, очень он мне надобен.
- Это я уже и сам понял.
- Да, - согласился дед, - Он в ав.ар.ию попал. А сам-то он вр.ач. Хороший вр.ач. Мотор вот мой этим летом подлатал.
Дед положил мозолистую жилистую ладонь себе на гр.уд.ь.
- В ав.ар.ию? Вр.ач? – таксист прищурился, - Погоди, не про Егора Андреича ты говоришь?
- Да, сынка, про него самого! – подпрыгнул старик, - Так ты с ним тоже знаком?
- Как не знаком! Он меня, можно сказать, с того света вытащил. Великий доктор… Про то, что с ним случилось, в городе долго говорили, жалели многие. Говорят, он совсем плох. В ко.ме. Шансов мало…
Таксист посмотрел на Степана Афанасьевича, с напряжённым ожиданием ловившего каждое его слово:
- Нет его здесь. Знаю я, отец, в какой он бо.ль.нице находится, да только сомневаюсь, что попадёшь ты к нему. Ты ведь вроде как не родственник?
- Так едем скорее, сынок, давай, поспешай! – заторопил его дед вместо ответа, - Время не терпит. Я тебе по двойному тарифу заплачу.
Водитель кивнул и, развернувшись от приёмного покоя, выехал на проспект и помчал к нужному им учреждению.
Через двадцать минут такси притормозило у больших кованых ворот, за которыми возвышалось десятиэтажное здание, окружённое зеленью лип, берёз и рябин, вдоль асфальтированных дорожек пестрели многочисленные клумбы, прогуливались па.це.енты с пришедшими навестить, к приёмнику подъезжали кареты скорой помощи.
- Ишь, какая лепота, громадина, - проговорил старик, выглянув в окно автомобиля, и повернулся к таксисту, - Сколько с меня, сынок?
- Двести рублей, - ответил тот.
- Да ты что? – возмутился Степан Афанасьевич, - Ты меня часа четыре по городу катал, какие ещё две сотки? Столько, небось, только от вокзала до города доехать стоит. Я халявщиком никогда не был и под старость лет позориться не собираюсь, каждый труд я ценю и уважаю. Сколько с меня, говори.
- Да, говорю же, двести рублей, и всё на том.
Дед полез в сумку и извлёк из неё видавший виды кошелёк коричневой кожи с протёртыми уголками:
- Ты не гляди, что я немолодой, средства у меня имеются, тоже тружусь маненько, да и пенсию платют, спасибо. Ты, я понимаю, жалеючи меня, говоришь, только не надо так. Одного бензину на меня сколь стратил. Я, сынок, не привык людей пользовать, как прислугу, потому - вот, бери. Я себя ещё уважать не перестал, чтобы человека за его работу не отблагодарить.
С этими словами он протянул водителю три сине-зелёных купюры.
- Отец, - водитель обернулся к пассажиру, посмотрел ему в глаза, - Ты, я вижу, человек непростой. По совести живёшь, сейчас таких редко встретишь, другой бы рад был дармовщинке. Хотя, видит Бог, я не так хотел это преподнести, правда помочь хотел. Прости, если обидел. И Егора Андреича ты не зря ищешь. Не возражай, не возражай, видел я такие глаза, как у тебя однажды, у шамана одного, которого в тайге повстречал, на охоте. Вот точь в точь как ты он глядел. Сквозь тебя, так, что дрожь по коже, а после тепло разливается. После той встречи у меня прошло заикание. Хотя шаман меня нарочно не лечил, просто поговорили мы с ним, и разошлись. Но, видимо, что-то такое он всё же сделал, втайне от меня. И только уже когда я в город вернулся, то понял – чисто говорить стал. Поверить не мог, ведь я почти тридцать лет заикался, меня даже в армию по этой причине не взяли. И жениться я не мог. Стыдился себя.
Так вот, шаман тот после мне во сне явился, представляешь? И сказал – не прекратишь понапрасну губить зверьё, вернётся недуг. Бери от природы столько, сколько тебе надобно для житья, не более. А я ж тогда пушниной промышлял, в тайге-то людей нет, комфортно мне там было, ни с кем говорить не надо. И зверя бил хорошо, деньги выручал немалые. Так вот, после того сна, я это дело оставил. Устроился на время таксистом, пока работу другую не найду. А в итоге так и остался в этом деле. Нравится мне, таксист он вроде как психолог, столько всего наблюдаешь, изучаешь в человеческой природе. И женился, кстати, я вскорости после той встречи с шаманом. Детей вот, правда, не нажили пока с женой, хотя уже четыре года вместе. Так вот, я к чему… ты, отец, не шаман, но сродни ему. Сила в тебе немалая. Ты едва в машину сел ко мне, я это почувствовал. И, если ты можешь помочь Егору Андреичу, то сделай это. Удачи тебе. И давай - не надо вот этого. Две сотки и всё.
Он протянул деду руку и тот пожал в ответ протянутую ему ладонь. Затем положил на приборную панель две сотенных купюры и вышел из машины. Наклонившись, он заглянул обратно, внимательно посмотрел на водителя и улыбнулся:
- Спасибо тебе, мил человек. А у тебя следующим летом в доме радость будет. В этот же месяц, что ныне.
Таксист открыл рот, опешив, но старик уже семенил по центральной дорожке к воротам больницы.
Девушка на ресепшене была занята с посетителем, и Степан Афанасьевич проскользнул мимо, никто не обратил на него внимания. Он миновал буфет, магазинчик, аптеку, располагавшиеся в фойе, и прошёл дальше. Подойдя к блестящим лифтам, в количестве восьми штук, он огляделся, малость замешкавшись. Здесь, в городе, он терялся в обилии шумов, вывесок, людей и техники. В родном Рогозино всё было просто и понятно, там ничего практически и не изменилось за те восемь десятков лет, что мужчина прожил на этой земле.
- Вам какой этаж нужен? – Степан Афанасьевич опомнился только тогда, когда перед ним распахнулись двери лифта и молодая девушка, стоявшая рядом, легонько подтолкнула его внутрь.
Дед ойкнул, стряхнул с себя оцепенение и заморгал.
- Мне… мне р.е.а.н.и.м.а.ц.и.я нужна, - с виноватой улыбкой ответил он, шагнув в лифт, и озираясь на отражения зеркал, прижался в уголок.
- А, это четвёртый этаж, - кивнула девушка и нажала нужную кнопку, выбрав себе этаж выше.
- Спасибо.
На площадке четвёртого этажа было тихо и пустынно, здесь не сновали туда-сюда посетители, не гуляли пациенты. Это было особое место, пограничное царство между жизнью и с.м.е.рт.ь.ю. Степан Афанасьевич остановился, раздумывая, как поступить. Пока он, задрав голову, таращился на вывеску с названием отделения, металлическая тяжёлая дверь открылась и из неё быстрой походкой вышел человек в медицинском костюме и шапочке, с переброшенным через шею фонендоскопом и бейджем на груди.
Заметив деда, он остановился:
- Уважаемый, тут нельзя находиться. Это р.е.а.н.има.ц.и.я, здесь нет посещений.
- Э, - спохватился дед, замявшись, - Доктор, миленький, у меня дело такое. Тут у вас Егор Андреевич лежит, ваш коллега.
- Допустим, - кивнул вр.ач.
- Дак мне к нему бы надо, - умоляюще посмотрел на него старик.
- А вы кем ему приходитесь?
- Дак как же… я это… дед я евойный! – спохватился он.
- Дед? Значит, вы в курсе, что состояние его ухудшилось? Недавно мать приходила. Это ваша дочь, стало быть?
- Н-нет, не дочь. Сноха моя. Я по отцовской линии дед-то, - врал не краснея Степан Афанасьевич.
- Не положено, понимаете, - вр.ач вздохнул, - Сноха вам всё расскажет, ступайте.
- Да ить не расскажет она! Она того, меня не шибко любит. А сына-то моего давно нет в живых.
Мысленно Степан Афанасьевич сложил пальцы в защитную мудру, сплюнув трижды через левое плечо.
- Вот как, - вр.ач, казалось, колебался.
Дед зорко и цепко уставил на него взгляд своих пронзительно-голубых чистых глаз, и тот внезапно ощутил тепло и какое-то необъяснимое спокойствие внутри.
- Я пропущу вас, - ответил он, беря деда за плечо, - Идёмте. Но ненадолго, буквально на минут пятнадцать. Хорошо? И чтобы никаких слёз, причитаний и всякого такого, вы поняли, да?
- Конечно, конечно! – обрадовался дед, - Уж ты пропусти, милок, ить это внучок мой. Сердце моё об ём изб.оле.лось.
- Я понял. Но правила есть правила. Считайте, что я сделал для вас исключение.
- Спасибо тебе, добрый человек.
Они скрылись за дверью, и площадку этажа вновь окутала тишина.
Внутри царила торжественная и строгая атмосфера, старик с благоговением огляделся, склонил голову. Ему вручили одноразовый халат и шапочку, на ноги попросили надеть бахилы. Когда он был готов, вр.ач без слов кивком позвал его за собой. Пройдя по полутёмному коридору, они оказались в большой пал.ате, а затем, пройдя её, в следующей, которая была раз в пять меньше предыдущей. Степан Афанасьевич вошёл внутрь и обомлел.
- Вот ваш внук, у вас пятнадцать минут, дедушка, - сообщил доктор и вышел, мягко притворив дверь.
Мгновение старик стоял, не в силах сделать шаг, настолько удручило его увиденное. На постели лежала тень прежнего Егора: бледная, измождённая, в переплетении трубочек и проводов, вокруг пищала аппаратура, изо рта дока выходила довольно большого диаметра трубка, тут и там на теле белели повязки, шея, руки и ноги были аккуратно зафиксированы. Степан Афанасьевич сглотнул, преклоняясь перед медициной и отдавая дань уважения той, что стояла в углу палаты, зорко следя за вошедшим.
- Ну, здравствуй, Егор Андреич, вот мы и свиделись, - тихо сказал дед, шагнув ближе к кровати, - Думал я, конечно, что ты ком не явишься, а вот, видишь, наоборотку вышло. Я к тебе приехал.
- И тебе, здравствовать, Матушка-Сме.ртушка, - с уважением произнёс старик, - Дело твоё великое. И ты знаешь меня, я к тебе всегда с почтеньем. Только вот в ентот раз рановато ишшо, я думаю, ты пожаловала. За этого парня я ишшо поборюсь, уж не серчай на меня.
И с этими словами Степан Афанасьевич взял Егора за руку.
(продолжение следует)
Иллюстрация - художник Здзислав Бексиньский.