Продолжение воспоминаний графа Мориолля
(Александр Николай Леон Карл граф де Мориолль находился на службе у великого князя Константина Павловича с 1810 года (воспитатель сына великого князя Павла Александрова) до самой его смерти в 1831 году)
Я не однократно предлагал генералу Куруте (Дмитрий Дмитриевич) принять меры для спасения достоинства великого князя, но бедный генерал был слишком мягок, а его привязанность слишком боязлива и холодна, чтобы довести до сведения великого князя то, что мог сказать ему только он один.
Княгиня (Лович) отличалась наивной непоследовательностью, которая нередко заставляла ее говорить вещи, самые неуместные. Однажды за столом разговор зашел об императорской фамилии. Перечислив всех ее членов в порядке тех заслуг, которые она им приписывала, она дошла наконец до великого князя Михаила Павловича.
Милостиво признав в нем доброе сердце, она нашла в нем, однако, великое легкомыслие и детскую незрелость. Особенно ставила она ему в вину постоянное копирование им своего старшего брата Константина, которому он действительно подражал во всем, и высказала опасение, что это может привести его к некоему ложному шагу.
Заговорив далее о не нравившемся ей сватовстве великого князя Михаила к племяннице вюртембергского короля, княгиня прибавила: - Я только и вздохнула свободно, когда моя сестра вышла замуж. Иначе я была бы в вечном страхе за нее.
Как будто члены императорской фамилии только и могли добывать себе женщин, что в семье Грудзинских! Такие неуместные замечания вырывались у нее постоянно, свидетельствуя о том, что такт и обдуманность не всегда бывали ее союзниками.
(Супруга великого князя была дочерью небогатого польского помещика, графа Антона Грудзинского. Старшая дочь Грудзинского Жозефина была замужем за флигель-адъютантом графом Гутаковским (?), вторая за Дезидерием Хлоповским. Жанетта Грудзинская по Высочайшему манифесту 8 (20) июля 1820 г. получила в удел город Лович и титул княгини Ловичской. Поместья Грудзинских находились в Познанском воеводстве, отошедшем при разделе к Пруссии, вследствие чего отец Жанетты состоял в прусском подданстве. Его жена, известная в то время красавица, развелась с ним и впоследствии вышла замуж за графа Бронница (?), который был гофмаршалом двора великого князя Константина Павловича).
Великий князь вернулся из Вильны в сопровождении брата Михаила. Фавицкий передал свой труд (здесь обоснование своей добровольной отставки) генералу Куруте, но тот со дня на день медлил передать его великому князю под тем предлогом, что нужно выждать минуту, когда великий князь будет свободен. Пребывание великого князя Михаила явилось новым препятствием, а затем после его отъезда Константин Павлович заболел, и генерал Курута продолжал хранить в своем портфеле этот "великолепный памятник" красноречия и ума Фавицкаго.
Наконец, когда великий князь поправился, пришлось передать документ по назначению. Я был предуведомлен об этом заранее и держался наготове. В одно прекрасное утро произошло вручение этого документа. По обыкновению я отправился в город и по возвращении встретил на подъезде лакея, который от имени великого князя просил меня сейчас же явиться к нему.
Я поднялся наверх, и великий князь, сильно взволнованный, спросил меня, знал ли я о том, что поручил передать ему Фавицкий. Я холодно отвечал, что тот говорил мне об этом и что я напрасно пытался отклонить его от этого. Я прибавил, что, к несчастью, жалобы Фавицкого в большинстве случаев основательны и что они явились неизбежным следствием неправильной системы, которая была принята относительно его сына (Павла).
- Почему же вы терпели эту систему? - воскликнул великий князь: - ведь вы полный хозяин дела и должны были бы воспользоваться властью, которую вам дает мое доверие к вам.
- Я полагал, что это доверие исчезло, - возразил я, - и если ваше высочество соизволите уделить мне несколько минут внимания, я позволю себе объяснить вам свое поведение.
Великий князь выслушал меня так спокойно и сдержанно, как я и не ожидал: обыкновенно с ним почти не было возможности говорить, так как он постоянно перебивал собеседника и вследствие этого не мог схватить смысла его слов и только сбивал всех с толку. На этот раз великий князь отнесся ко мне с полнейшим вниманием, и только раз прервал свое молчание для того, чтобы спросить у меня отчет, о котором я упоминал выше.
Я отправился за ним к генералу, которого не оказалось дома. Наконец принесли пакет. Великий князь с нетерпением, свидетельствовавшим о его волнении, приказал вскрыть его и отпустил меня, чтобы наедине заняться чтением.
Вскоре он прислал за мною.
- Зло не так велико, - сказал он: - как мне его представляли. Есть ли против него лекарство?
- Да, ваше высочество, - отвечал я. - Необходимо изменить всю систему и рядом со мной не должно быть другого лица с равными правами, а тем более лица враждебного. Только в таком случае я могу взять ответственность за Павла.
- Вы не поняли меня, - возразил великий князь: - мое доверие к вам не изменилось, делайте и перекраивайте, как найдете нужным, не обращая ни на кого внимания. Прокладывайте новый путь, и я буду поддерживать вас, а в мое отсутствие меня будет заменять генерал Курута, с которым я состою в дружбе 36 лет. Обращайтесь прямо к нему. Не покидайте меня, дорогой граф, - прибавил он, взяв меня под руку: - я устраню этого чудака Фавицкого и поставлю его на свое место.
- Это бесполезно, ваше высочество, - отвечал я. - Лучше всего было бы совершенно от него освободиться. Легко можно найти порядочного человека, в цветущем возрасте, который мог бы гулять и ездить верхом с Павлом и знал бы отлично русский язык. Вот что для меня желательно. Учёного и тем более человека с претензиями или с большим самомнением, мне не нужно.
- Я займусь этим делом, - сказал великий князь: - но все-таки и у Фавицкого есть много хорошего.
- Вы правы, ваше высочество, но здесь он не на месте.
- Однако, отчего же ему не занять какое-нибудь другое.
- Долгом считаю вторично доложить вашему высочеству, что ему совершенно нет места возле вас.
Я произнес это твердо и смотрел прямо в глаза великому князю. К счастью, он не потребовал от меня объяснений: в том положении, в котором я оказался, я должен был бы затронуть весьма щекотливый вопрос. Несмотря на все принятия предосторожности, из этого разговора могли выйти очень серьезные неприятности для многих.
Фавицкому пришлось выдержать страшную сцену. Слышно было, как кричал великий князь, который в гневе обошелся с ним, как с последним из смертных. Гроза бушевала долго, и Фавицкий вернулся весь в слезах, расстроенный и в самом жалком виде. На другой день мне передавали, что великий князь наговорил ему самых грубых вещей, назвал его низким искателем, который только и годится для беспрекословного повиновения и что он не имеет права выходить из роли, данной ему его природой.
В последующие дни великий князь неоднократно призывал меня к себе в кабинет и говорил со мною о сыне: его отцовская нежность сильно пострадала от нелепых заявлений Фавицкого. Я успокоил его страхи. В самом деле, отчаиваться было не от чего, дело шло только о том, чтобы освободить мальчика от множества бесполезных уроков и снять с него тяжесть постоянного сидения за книгами, которое отбивало у него охоту к учению.
Я подробно распространился на эту тему в записке, которую я передал великому князю, и просил его указать мне несколько лиц, чтобы вместе с ними обсудить предполагавшиеся в учебном плане перемены. Великий князь милостиво ответил мне, что он вполне полагается на меня, но что я, тем не менее, могу действовать, как мне угодно. Вследствие этого я пригласил к себе на помощь профессора академии, который давал Павлу уроки истории и которого я знал за человека достойного.
Так как при обсуждении нашего проекта мы руководились лишь здравым смыслом, то он был скоро составлен и представлен мною его высочеству. Тот согласился с ним, и сейчас же были произведены перемены к великому удовольствию Павла и к великому огорчению Фавицкого, которому пришлось подчиниться без всяких возражений.
В отчаянии он возобновил свои просьбы об увольнении, говоря, что после перенесенных оскорблений он не может уже исполнять свои обязанности. Я направил его к генералу Куруте, который, по усвоенной им мягкости и нерешительности, ограничился лишь тем, что стал его успокаивать и уговорил вести себя более спокойно.
Когда великий князь возвратился, я доложил ему о всем происшедшем и о вторичной просьбе Фавицкого об увольнении его от возложенных на него обязанностей. Великий князь отвечал, что мне нечего беспокоиться относительно этого глупца и что я должен идти своим путем, не обращая ни на кого внимания.
Между тем княгиня жестоко страдала от невзгод, претерпеваемых ее фаворитом. Она старалась утешить его весьма лестными отличиями и в то же время выказывала нерасположение ко мне, доставляя ему тем самым удовольствие убедиться, с каким усердием она держит его сторону и разделяет его чувства.
Такая манера весьма могущественно действует на влюбленное сердце, и глаза Фавицкого, влажные от любви и признательности, самым глупым и для всех заметным образом выдавали волновавшие его чувства. Всем кидалось в глаза это неуместное и неосторожное поведение. Замечал это даже Павел, который сильно подтрунивал над этим со своими товарищами.
Один великий князь ничего не видел, или не хотел ничего видеть, - такова была власть, которую имели над ним жена и привычки. Впрочем, не следует думать, что его можно было склонить к проявлению несправедливости и "партийности". Эта власть вызывала с его стороны только в известных пределах уступчивость, желание угождать в мелочах и снисходительность, - словом, лишь то, что великий князь считал возможным допустить для сохранения домашнего мира и приятности семейной жизни.
За это он согласился принести такие жертвы, которые почти отняли у него и политическую роль и даже подобающее ему место. Когда дело шло о пустяках, великий князь избегал противоречий, чтобы не вызвать того раздражённого состояния, в которое обыкновенно впадала княгиня и которое отзывалось на нем так тяжело, что он содрогался при одном воспоминании об этом. Вот по этой-то причине великий князь держал себя так, что иногда его поведение могло казаться слабостью, хотя в действительности оно объяснялось его деликатностью и привязанностью к жене.
Не думаю, чтобы можно было встретить супруга более нежного, более внимательного и более любезного в мелочах семейной жизни, чем он, и княгиня должна была бы быть вполне довольной им. Но раз дело шло о более важных вещах, тогда в нем сказывался великий князь, человек, который может принять важные решения и который сохраняет за собою свою волю во всей ее полноте.
Со времени перемены, которая поставила каждого на свое место, великий князь принес мне книгу для записывания ежедневно задаваемых его сыну уроков. Каждый преподаватель должен был отдавать отчет в пройденном по своему предмету, выражать свое удовольствие или неудовольствие успехами ученика и подписывать свою аттестацию. Я должен был в конце дня делать общий вывод, который также приходилось подписывать. Затем книга относилась к великому князю, который прочитывал ее на сон грядущий.
Между тем княгиня постоянно посылала за Фавицким, когда только была свободна. Предлог найти было очень легко: то нужно было раздать милостыню, то навестить больных, то лечить их магнетизмом, словом, тысячи мелких поручений, которыми она его засыпала, установили между ними частые сношения. Даже Павел удивлялся этому и не раз мне говаривал: "Фавицкий еще у княгини; как только папа заснет, он отправляется к ней. Вот ловко-то!" Я старался отвлечь внимание мальчика в другую сторону и смягчал его выводы, но все это стоило большого труда и было очень скучно.
Мало-помалу, после всех бурь, великий князь вернулся к обычному настроению и, руководимый княгиней, которая продолжала настойчиво действовать в "известном направлении", стал приближать к себе Фавицкого и даже обходиться с ним более милостиво, чем прежде.
Казалось, он хотел загладить недавние сцены и пролить исцеляющий бальзам на его раны. Выказанная мужу признательность, которая сказывалась в благоволении княгини ко всем окружающим, заставляла великого князя удваивать свои усилия, так что, в конце концов, Фавицкий поднялся так высоко, как никогда не стоял прежде.
Эта победа тем более льстила самолюбию княгини, что, восстановляя в милости своего ставленника, она вместе с тем добилась доказательства влияния, которое она имеет на своего супруга. Что касается меня, то она нарочно никогда не обращалась ко мне и была со мной вежлива лишь настолько, насколько это необходимо, чтобы не нарушать элементарных правил приличий.
Явное благоволение, которым пользовался Фавицкий, дало мне возможность позабавиться, глядя, как стали держать себя некоторые придворные. Многие, прежде не обращавшие на него никакого внимания, теперь старались сблизиться с ним, выказывали ему знаки своего расположения и старались держать себя так, чтобы как-нибудь обратить на себя внимание княгини.
Однажды, желая переговорить с ним о чем-то по поводу Павла, я отправился в его комнату, где он обыкновенно проводил большую часть дня. Я потихоньку отодвинул ширмы, скрывавшие его убежище, и увидел, что он сидит, опершись на локти, за своим письменным столом, созерцая портрет княгини. Поза его была совершенно такая же, как у пустынников, погруженных в раздумье перед крестом.
Он не знал, как ему держать себя со мною, но я сделал вид, что ничего не видал, и он поверил, что дорогое ему изображение осталось незамеченным. В этой комнате производились какие-то переделки, и, по всей вероятности, княгиня подарила ему свой портрет, стоявший ранее в этой комнате на столике рядом с другими.
Впрочем, могло быть и так, что он под каким-нибудь предлогом заказал художнику сделать с него копию лично для себя. Для окружавших это, впрочем, было безразлично, и они, как всегда бывает, действовали под влиянием недоброжелательства к нему.
Когда великий князь уехал на несколько дней и вернулся домой ночью, то в городе пошли слухи, что он не застал жену дома и что она возвратилась гораздо позже. Конечно, это была совершенная ложь. Но я уже достаточно говорил о странном единении княгини и Фавицкого и не буду больше распространяться о нем, если только какое-нибудь важное событие не заставит меня снова вернуться к этому обстоятельству.
Образ жизни, который избрал для себя великий князь, стечение тысячи мелких обстоятельств, казалось, обеспечивали этому общению очень продолжительное будущее до того момента, когда возвращение к здравому смыслу и, как неминуемое следствие этого, отвращение к такому положению, не прекратит непонятное его существование.
Император (Александр Павлович) проезжал через Вильну по пути на конгресс в Вероне (1822 г.) и провел у брата несколько дней. Во время его пребывания были маневры, после которых его величество продолжал свой путь на Вену. В этот короткий промежуток император беседовал с великим князем о наступившей для государей необходимости забыть свои частные интересы, чтобы объединиться против общего врага, который всячески старался колебать их престолы, и вообще против революционного духа.
Именно этот государь задумал и выносил в себе проект Священного союза, единственной целью которого было сохранять счастье и спокойствие народов и который справедливо заслуживал такого названия. Священный союз стал неизбежным следствием Венского конгресса. Александр возымел великую и благую идею, которую он хотел внушить другим государям, находившимся одинаково в опасности. Оба брата много обсуждали этот вопрос в Бельведере, и великий князь выказал мне при этом такое доверие, что привлек и меня к участию в их беседах.
Несколько времени спустя к нам прибыл великий князь Михаил Павлович прямо из Штутгарта, где он виделся со своей будущей супругой (великая княгиня Елена Павловна), племянницей вюртембергского короля (Вильгельм I). Он прожил в Бельведере более месяца и расстался с ним с сожалением, призываемый матерью в Петербург. Юный великий князь нежно любил своего брата Константина, и замкнутая, чисто военная жизнь, которую он вел, была ему как раз по сердцу.
Он отличался веселым и открытым характером и был чрезвычайно вежлив в обращении. Его общество придавало нашему бледному и туманному горизонту приятный оттенок. Великого князя сопровождали бывший его воспитатель генерал Ольдинский (Алединский Александр Павлович) и два адъютанта, которые оказались довольно разносторонними.
Осень у нас прошла так же, как и первая половина года, ибо, если не считать перемен, которые приносит с собою время года, все у нас по-прежнему шло размеренно, и жизнь текла самым невозмутимым образом.
Великий князь ежедневно после обеда ложился спать и ежедневно в 8 часов вечера мы собирались вокруг него. Газеты прочитывались и комментировались самым внимательным образом, так как великий князь обнаруживал большой интерес к политическим событиям. Все происходившее в Вероне, казалось, предвещало наступление важных событий, но ясно было только то, что хотят всеми возможными средствами обуздать революционное чудовище, которое, овладев Грецией, грозило внедриться в Испании и, подложив, таким образом, огонь с обоих концов Европы, раздуть всеобщий пожар.
Честолюбие отдельных лиц было отодвинуто на этот раз общностью интересов и не поддавалось искушениям, которые ему представлялись. Эта жертва была не меньше, чем понятная страсть государей к завоеваниям. Особенно пришлось бороться с искушением императору Александру. Он признавался своему брату, что никогда еще ловушка не была подстроена ему так искусно, так ловко и коварно, как на этот раз, и что ему понадобились весь его ум и вся его энергия, чтобы освободиться из нее.
Граф Каподистрия поплатился местом за соблазнительную приманку, которую он осмелился подложить государю. Мы видели, как он, до возвращения императора, уезжал на воды, которые с некоторого времени стали прописываться не докторами, а государями. По мнению всех, которые его знают, граф Каподистрия человек очень умный и талантливый. Овладев доверием государя, он как бы исполнял обязанности первого министра и, зная все тайные планы государя, льстил себя надеждой, что ему удастся в них восторжествовать.
Император разделял идеи Екатерины Великой относительно восстановления греческой империи и изгнания турок в Азию. Министр рассчитывал, что обстоятельства оживят эту мысль, и дал вспыхнуть революции, обещая ей помощь, в которой, по его мнению, не могло быть отказа. Но Александр оказал сопротивление, сообразив, что намерения его министра находятся в скрытом согласии с намерениями огромной либеральной парии.
До сего времени этот государь был спасителем Европы. Своим спасением эта часть света обязана его мудрости, глубине его идей, твердости, с которой он им следовал, умеренности и твердости. Попав в наиболее тяжёлые обстоятельства, в которых когда-либо находилось человечество, он поднял свою политику выше этого кризиса и, став вне узких планов и временных расчетов, поддерживал старинные устои общества, обратив свою мощь против коварной и ложной философии.
Именно он и задумал "Священный союз", завязал его узлы и был его душою. Будучи современником великого человека, наполнившего страницы истории славою своих гигантских кровавых подвигов, Александр внес в ее анналы свои победы законности и благодеяний, которые явились ее следствием. Потомство, далекое от этой страшной эпохи, хладнокровно оценит этих обоих монархов, из коих один, в ослеплении своей власти, хотел перевернуть весь мир, а другой, в лучах мудрости, стремился дать ему прочность.
О "Священном союзе" говорили очень много. Нападая на него, вооружались всякими софизмами и насмешками. Такое ожесточение, свидетельствующее о раздражении и страхе либеральной партии, служит лучшей похвалой для этого политического союза. С одной стороны, нужно было подавить революционный дух, а с другой восстановить совершенно нарушенное европейское равновесие и создать порядок, обещавший хоть какую-нибудь устойчивость.
Наполеон дал повод к образованию союза из России, Австрии и Пруссии. После его падения этот союз, возникший первоначально в целях сопротивления, поставил себе благородною целью восстановление порядка и сохранения великих социальных принципов. Но имеет ли этот союз будущность? Конечно, нет. Вызванный в силу необходимости, поддерживаемый лишь взаимными дружественными чувствами и уважением государей, он может существовать, только пока живы его творцы.
Их взаимной связи не будет у их преемников, возродится прежнее честолюбие, соперничество народов, и Священный союз, не находя более поддержки в личной дружбе его членов, рухнет так же, как рухнули многие союзы, созданные волею одного лица и одними обстоятельствами.
Ни Австрия, ни Россия не терпели Пруссии, и только личность ее короля мешала разрыву между ними. Император Александр был для короля столь же верным, как и полезным, союзником. Он защищал его во времена Наполеона, а затем со времени Венского трактата оказывал ему еще большую поддержку, дав ему часть Саксонии и обширные владения на Рейне.
Щедрость Александра действовала даже во вред ему самому, так как он уступил королю великое герцогство Познанское, Торн и Данциг, которые должны были бы войти в состав нового королевства Польского. Лишение этих городов наносило смертельный удар торговле этого государства. Император потом хорошо понял это, но уже не хотел все переделывать. Другой государь не задумался бы над этим.
Легко видеть, как опасны были эти зародыши разложения. Сколько раз мне приходилось слышать, как великий князь, нисколько не стесняясь, выражал свою антипатию к пруссакам и заявлял, что он охотно выступил бы в поход против них. Сколько раз он с братом Михаилом смеялся над гнусавым произношением прусского короля и вышучивал берлинский двор, прусские войска, смотры и вообще все, что происходило в этой стране.
Оба великие князя не стеснялись присутствием своего брата Николая, который был принужден смеяться при их шутках, хотя и закусывал себе при этом губы (здесь Николай Павлович был женат на дочери прусского короля Фридриха Вильгельма III).
Со своей стороны, пруссаки налагали на русское правительство всяческие путы, хотя бы дело шло о каких-нибудь торговых или о полицейских сношениях, которые вследствие соседства обеих стран стали почти ежедневными. Без сомнения, при первой же возможности согласие будет нарушено именно с этой стороны. Если оно и будет еще существовать, то единственно из страха перед происками демагогов.
Связь с Австрией носит более дружественный характер. Патриархальное управление этой страной, страх и систематическое упорство перед всякой переменой, мудрая и обдуманная политика, которая, несмотря на поражение, привела страну к победам, наконец, умеренность - все это предвещало более продолжительное существование дружбы, тем более, что между Австрией и Россией нет ни соперничества, ни поводов к взаимной ненависти.
Великие князья отзывались всегда с похвалой об императоре Франце, о его правительстве и войсках. Жалеют лишь об уступке Австрии копей в Величке, но это обстоятельство не настолько важно, чтобы вызвать раздор.
Император вернулся из Вероны в первых числах января и провел десять дней в Варшаве. Из частных разговоров с великим князем я узнал, что война с Испанией была предметом долгих разговоров на конгрессе и что против нее высказалось несколько французских министров. Я узнал еще, что для государя эта война была очень желательна, и он хотел предоставить ее одной Франции. По моим сведениям, война эта должна начаться, так как она предрешена уже императором, да и французский король (Людовик XVIII) не отказывается от нее (здесь восстановление на испанском троне Фернандо VII).
Если она будет удачна, то принесет огромные выгоды, прежде всего Франции, а затем и всему континенту. Испания теперь стала добычею революционеров, местом их сбора и их последним убежищем. Если они будут побеждены, то их партии будет нанесен смертельный удар, и последние ее усилия, потеряв общую связь, легко будут подавлены.
Во время пребывания императора великий князь позвал меня однажды к себе. Когда я явился, он передал мне небольшой ящик, говоря, что это от его величества, который желает таким образом выразить мне свое удовольствие по поводу моих занятий с Павлом. Вместе с тем он объявил мне, что завтра перед обедом он представит меня императору, который изъявил желание меня видеть, и что в это время я могу принести ему свою благодарность.
По внешнему виду ящичка я догадался, что в нем должен быть перстень. Вернувшись к себе, я открыл ящик и нашел в нем великолепный солитер, окруженный 16 брильянтами. Перстень стоил, по крайней мере, 600 дукатов, но для меня важна была не его ценность, а то, от кого он попал ко мне. Император сам принес его в кармане и сам отдал его брату для передачи мне.
На следующий день перед обедом я отправился в апартаменты великого князя, куда вскоре прибыл и его величество. Великий князь представил меня, и я был принят с обаятельной вежливостью, которая свойственна только этому монарху. Выражение его лица столь же благородно, как и привлекательно; его величавость смягчается проявлением доброты, которая действует ободряющим образом.
Император много расспрашивал меня о Павле, потом о моей прежней карьере. Мои ответы навели разговор на революцию, на ее последствия и на либеральную партию. Я заметил, что он стал враждебен ей и что перемена, о которой мне говорил великий князь, была полная. Император удостоил беседовать со мною около получаса и удалился, сказав мне несколько лестных для меня вещей.
Хотя я и знал государя по тому, что он сделал великого и благородного, хотя я и мог его знать еще ближе по частным разговорам о нем с великим князем, но, сознаюсь, я был поражен его манерой беседовать, ясностью его мыслей и выбором выражений. Это был чистокровный француз, со всей его элегантностью и со всей его энергией. Ни одного неуместного слова, которое выдавало бы иностранца, произношение, достойное академика. Я остался в изумлении и вместе с тем в восторге от этого свидания.
Через несколько дней император отправился в свою столицу, в которой он так долго не был. Милостей было оказано немного и так как было объявлено о большом сборе войск в сентябре, то вообразили, что они отложены до того времени. Люди честолюбивые продолжали жить надеждами, составлявшими их обычную пищу, и ожидали пира, который должен был удовлетворить их ненасытный аппетит.
Скоро сделалось известно, что, несмотря на протест некоторых министров, война с Испанией решена. Великий князь был в восторге и говорил, что насильственные действия, к которым заставил прибегнуть его брат, окажут Европе величайшую услугу. Трудно было верить в успех такого предприятия, не разузнав предварительно о настроении умов и о сопротивлении, которое нужно ожидать. Но если будет достигнута цель войны, то какую силу получит тогда французское правительство!
Оно увидело бы себя в ряду наиболее могущественных правительств на континенте, создало бы огромные военные силы, заставив смолкнуть ревнивые толки, приписывавшие все триумфы Наполеону, уничтожило бы при помощи братства по оружию тот разлад между армиями, которые старательно поддерживали либералы, словом, французское правительство своими успехами приобрело бы огромную власть над воинственной нацией, которую после перенесенных невзгод нужно было утешить победой.
Великого князя беспокоил только дух войск, но когда пришло известие о переходе через Бидасоа, он был чрезвычайно доволен. Когда я прочел ему газетную статью об этом, и он услыхал, что наши солдаты отвечали, мнимым патриотам, явившимся для переговоров под защитой трёхцветного знамени, выстрелами из пушек, он сильно ударил кулаком по столу и, потирая руки, как он всегда делал, когда был доволен, воскликнул:
- Теперь все кончено! Вперед и да здравствует король (Фернандо VII)! Он заставил нас повторять эти крики энтузиазма, и я сомневаюсь, чтобы кто-нибудь из французов испускал их с большим воодушевлением, чем он.
С огромным нетерпением ждал он каждый день курьера. Когда приносили газеты, он звал меня к себе и, разыскивая на карте даже самые незначительные города, следил за операциями войск. Часто он удивлялся их малочисленности, тем более опасной, что им приходилось рассеиваться, чтобы охватить возможно большее пространство, вследствие чего они, очевидно, не могли держаться крепко.
Но сейчас же он говорил себе, что "это только доказывает слабость противника и малочисленность партизан". - Впрочем, - прибавлял он, - французы знают, что делают.
Он много распространялся о талантливости такого-то и такого-то генерала и даже простого офицера, ибо в действовавшей в империи армии не было ни одного человека, которого бы он не знал лично или по слухам. Память его была изумительна. Отдаленное прошлое для него представляется недавним, и он помнит не только месяц, но день и даже час, в который произошло какое-нибудь событие.
Достаточно ему прийти в мимолетное соприкосновение с человеком, даже самым незначительным, и он уже запоминает его лицо и его имя, так что потом, при случайной встрече, он тотчас же узнает его и по этому можно судить, как прочно удерживались в его памяти важные вещи.
Военные упражнения и маневры занимали великого князя все лето, но, увлекаясь ими, он все же не забывал событий в Испании, которые его живо интересовали. Успех, сопутствовавший французской армии, служил для него настоящим источником блаженства, а быстрота, с которой совершались операции, заставляла его уже предугадывать счастливый исход войны.