Уличные коты – отдельная философская тема. Многие люди при взгляде на них отводят глаза из-за необъяснимого чувства вины перед этими замурзанными грациозными зверьками, словно застигнутые на месте несовершенного преступления.
Ощущение, будто из глубин совести поднимается безмолвный укор потомкам тех, кто когда-то выманил их из лесов, степей, плавней, спустил с гор, приручил, одомашнил. А мы котофеев выставили за порог. И теперь их чумазые мордочки – немые свидетели нашего общего, давнего предательства. Пусть уж лучше оставались бы в своих камышах.
Эти органические чистюли, оказавшись вне диванов и ковров, понемногу сломали свою природу и перестали следить за собой. Бессмысленно ведь с утра до ночи вылизывать уличную грязь и пыль со свалявшихся шёрсток. Но глаза остались прежними – яркими сапфирами, изумрудами и янтарными агатами с щелью-молнией посередине.
Спешу сообщить: примерно у двух-трёх десятков пушистых беспризорников есть сильный покровитель. Да, этой бездомной республике повезло с президентом и доктором в одном лице.
Он вряд ли прочтёт эти строки о себе. А ему это и не надо. Ему нужны только они – беззащитные его мурлыки, вечно голодное племя, которое он кормит дважды в день вот уже пятнадцать лет.
Его зовут Юрий. Он предпенсионного возраста. Живёт в соседнем доме. Высокий, породистый, с чеховской бородкой и в очках. Работает в городской больнице врачом-реаниматологом, то есть, по долгу службы, возвращает к жизни. Недавно похоронил мать, присматривает за 80-летним отцом. Типично хороший человек. И в то же время уникум.
Совершенно одинокий человек, возможно, из-за физиологической особенности – у него макроглоссия: утолщённый язык, делающий речь не вполне внятной. Такое было у одного из французских королей. Юрий, скорее всего, именно поэтому стеснителен, сторонится знакомств и компаний, не завёл друзей и не женился. Но если проявить доброжелательный интерес к его кошкам, то лучшего собеседника не сыскать: остроумен, наблюдателен, патриот, эрудит, разбирается абсолютно во всём.
Ежедневно в шесть утра, когда все ещё спят, он выходит во двор, напоминающий рощицу, и шагает прямиком к развесистому ясеню. Здесь у него уже много лет происходит стрелка с бесприютными котами. Раньше столовка находилась в более удобном месте – на каменном фундаменте бывшей дворовой сцены, где в дождь не бывает грязюки. Но оттуда компанию изгнали недовольные жильцы. Сказали, что там детки должны играть, а не кошаки тусоваться. Юрий проявил понимание и убрался восвояси со своими мяуками.
Он подзывает их цоканьем. И они бегут – рысью, скачками, ленивой трусцой. Рыжие, как осенние листья, пёстрые, как лоскутное одеяло, серебристые, как иней, угольно-чёрные, как полночь. Точного числа подопечных он не знает: кто-то убывает, кто-то прибивается. Основному костяку дал клички – простые, советские, без затей: Рыжик, Васька, Пушок, Мурзик, Барсик, Черныш, Белянка.
Но свою фаворитку, жгучую брюнетку, длинношёрстную красотку с ярко-золотыми глазами он называет Дурочкой и Дурындой, потому что она ведёт себя нелогично, нелепо, как это свойственно избалованным барышням. И она действительно неотразима. Не ходит, а выступает, будто пава, плывёт, брезгливо отряхивая лапки после каждого шага. Пугливо озирается на каждый шорох, замирает, впадает в задумчивый ступор. Любит, чтобы её долго упрашивали, и только после уговоров милостиво соглашается поесть. В общем, смехота. Юрий верно служит ей вышколенным официантом. Хвалит, когда она соизволит откушать: «Умница, молодчинка, браво, Дурындочка ты моя!»
У него с собой всегда две клади. В сумке – горка мисок из набора игрушечной посуды. Он раскладывает в них еду, причём, в ассортименте, специально купленные дешёвые, но качественные мясные обрезки, мелкую рыбу, творог. Из жбанчика наливает свежую воду в большую поилку, которую оставляет на весь день. Зорко следит, всем ли хватило, с аппетитом ли едят. Особо голодным накладывает добавку. Если кто-то из мяук припозднился или не явился, Юрий начинает нервничать. Бродит вокруг ясеня, зовёт воркующим голосом. Потом отправляется на поиски пропаж: заглядывает в подвалы, под машины, в подвортни. Отыскивает и пригоняет либо приносит на руках, по дороге ворча: «Ах ты, недисциплинированный котька!»
После кормёжки всегда тщательно прибирается и оставляет после себя чистоту и порядок.
Юрий, как заправский Айболит, лечит заболевших пушистиков от парши, паразитов, чумки. Сам ставит уколы, натирает мазью, закапывает воспалённые глаза, уши. Ежели котэ не может есть, везёт его к ветеринару, и тот санирует ему больные зубы. Совсем слабых забирает к себе на передержку, в уют своей чистенькой, как операционная, квартиры, где уже живут несколько кошек и собака. Те привыкают к домашней жизни, и у него уже рука не поднимается вернуть их обратно.
О каждом животном рассказывает, словно о ребёнке. Часто со слезами на глазах. Знает их характеры, привычки, капризы, закидоны. Обижается на их кошачью неблагодарность, на игнорирование его заботы, когда те воротят нос от угощения. Жутко расстраивается.
И у него голос перехватывает, когда вспоминает, как кого-то из его питомцев задавила машина, разорвали собаки или прибили камнем алкаши. Зато ликующей с гордостью сообщает о болевших, но выздоровевших, ныне резво скачущих по деревьям.
Бездомные котофеи по определению не сбиваются в стаи, как бродячие собаки. Кошки ведь гуляют сами по себе, у них нет чувства стадности. Это одиночки. Хотя зимой живут в подвалах кучно. Так что этим глазастикам тяжелее защититься.
Как и весь тварный мир, созданный Богом, они нуждаются в тепле, защите и любви. И Юрий отмеряет им эту любовь не каплями, а целыми вёдрами. Большим, добрым черпаком.
Он, как я поняла из расспросов, не нуждается в донатах, помощниках, сочувствии или дифирамбах. От слова совсем.
Юрий выстроил свой параллельный мир – что-то вроде Котограда, укрепил его стенами ежедневного ритуала и чувствует себя в нём хорошо. Потому что он нужен. А это, возможно, сладкое, мощное и целительное состояние – быть кому-то нужным в этом огромном безразличном космосе!
Подпишись, если мы на одной волне.
Наталия Дашевская