Егору казалось, что он сходит с ума в этом бесконечном царстве разнокалиберных дверей всех размеров и расцветок, возникающих из ниоткуда и пропадающих в никуда, в тусклом мерцающем свете невидимых ламп. Никаких источников освещения не было видно, сколько Егор ни пытался их найти. Свет, казалось, исходил отовсюду сразу – бледный, мерцающий, как болотные, блуждающие в туманах, огни или фосфоресцирующие мерцающие гнилушки. Мрачные тяжёлые стены давили. Свод тоннеля пребывал в постоянном движении, будто рёбра гигантского существа, в чреве которого Егор Андреич находился. Действительность напоминала ему любимую сказку детства « Алиса в Зазеркалье», где всё тоже представало перед юным читателем вот таким - размытым, непонятным, неоднозначным и загадочным. Но то сказка, а здесь быль, суровая реальность. Егор теперь уже не сомневался, что его больше нет в живых. По крайней мере, в том понимании, к которому мы все привыкли. Но ведь он существует! Вот же он! Его тело, точно такое же, что и прежде. Он не утратил способности мыслить.
- Я думаю, а значит, я существую, - пришло на ум изречение Рене Декарта, вписанное в его блокнот, из которого Юля так любила переписывать цитаты.
Мысли роились в голове тучными стадами, Егор пытался воспринять рассудком то, что сейчас с ним происходило. Он, законченный скептик и агностик, претерпевал в эти часы такую трансформацию, что голова готова была лопнуть от переизбытка эмоций, умозаключений и выводов. И выводы эти были неутешительными:
- Я у.м.е.р, - размышлял Егор, - Но я себя идентифицирую с прежним собой и даже не сразу осознал своё состояние. А это значит, что разум не у.м.и.р.а.е.т. Он продолжает свою работу даже после с.м.е.р.т.и клеток мозга. Удивительное открытие… Но, когда же произошёл переход? Я ничего не помню. Или так это всё и бывает? У кого узнаешь теперь? И куда я должен попасть в конце этого пути? Ведь этот тоннель явно лишь проход куда-то, да и эта жуткая бабка толковала что-то о «моей» двери. Значит, все эти дверцы предназначены для кого-то, каждому своя. И не в "свою" просто невозможно пройти. Хм, как всё интересно устроено по эту сторону, вот бы вернуться и рассказать об этом миру. Но, видимо, мой конец наступил. И кем же я стану теперь – призраком? Или вновь вернусь на землю, но уже в другом обличии? Как там это у буддистов?... Интересно, а моё т.е.л.о уже похоронили? Сколько времени прошло там, на земле?
Вопросы, вопросы, вопросы. Они разрывали сознание. Но ответов на них не было. Вот бы поговорить с кем-то, обсудить всё. Но с кем и как? Иногда мимо проплывали нечёткие тени, скользили по стенам силуэты, временами появлялись вполне себе оформленные создания – только такие причудливые и странные, коих нарочно и не придумаешь. Были среди «прохожих» и нормальные люди. Но сколько бы Егор их всех не окликал – толку было чуть. Они не слышали его и никак не реагировали на его прикосновения.
- А ведь Юля тоже не услышала меня, - осенило его, - Значит, они живы, а я нет. Мы в разных измерениях, в параллельных пластах бытия. Я их вижу, а они меня нет. Вероятно, и отец вот так же мог видеть нас после того, как его не стало, возможно находился с нами рядом, а мы и не догадывались об этом?
В носу защипало. Как у девчонки. Егору нестерпимо захотелось плакать и он, решив, что стесняться здесь всё равно некого, дал волю слезам. Он плакал навзрыд, горько и безутешно. О жизни, которой, оказывается, было так мало. О том, что он так многого не успел сделать. Просто потратил этот бесценный дар на самообман, на чужой путь, который не принёс ему радости и счастья. Жил с женщиной, которую не любил. Делал что-то, только потому, что так положено. Всё время лгал себе, своей душе. А она всё металась, просила, умоляла, плакала, ждала…
Сначал голос её был громким, умоляющим, потом перешёл на слабый, осипший от слёз шёпот, а после и вовсе пропал. Душа спряталась, уползла, сжалась маленьким побитым кутёнком в самом тёмном уголке его сердца, и даже уже не скулила, покорно ожидая своей смерти. Ведь она была никому не нужна. Егор жил без неё, следуя только холодному расчёту разума: долг перед женой, долг перед детьми, долг перед пациентами. Перечислять можно бесконечно. Только вот о себе-то он и забыл. А он никому не был нужным. По крайней мере, в том понимании, в котором мы должны быть нужны друг другу – для любви. Он был вечным должником в этом мире. Вот Вселенная и прекратила его путь. Всё правильно. А зачем? Если человек не радуется каждому рассвету, не восхищается ночным светилом, если сердце его пусто, то для чего влачить это жалкое подобие жизни? Цирк. Театр. Хотя на подмостках театра, пожалуй, больше истины и правды, чем было в его жизни.
- Всё правильно, - думал Егор, шагая вперёд, - Если нет смысла бытия, то незачем и жить.
Мужчина то шёл, то переходил на бег, то присаживался передохнуть – проклятый осколок в груди, а точнее р.а.н.а от него, монотонно и бо.лез.ненно ныла, хотя и не к.р.о.в.и.л.а уже, и то слава Богу. П.а.н.и.ка, овладевшая его душой вначале, прошла, уступив место философским размышлениям и горькому чувству.
- А ведь я мог прожить свою жизнь совершенно иначе. Как жаль…как жаль… Почему людям не показывают с.м.е.р.т.ь заранее? Побывав однажды вот в таком состоянии, человек возвращался бы совершенно иным. И не нужно никаких психологов и духовных гуру. Просто покажите человеку его по.см.ер.тн.ую жизнь – и этого будет достаточно. Такое чувство, что я был слеп, жил на черновик, мол, когда-то потом, начну жить «набело», по-настоящему, и только сейчас - прозрел и понял, как же я ошибался. Нет никакого черновика. Жизнь одна. И нужно её жить, а не проживать.
- Господи! – впервые взмолился Егор к Богу, - Если Ты есть, если бабушка моя молилась не в пустоту, а Ты и правда слышал её молитвы, то дай мне знак, помоги. Пожалуйста…
Он смолк и прислушался к себе. Ничего не изменилось. Всё так же саднило за грудиной. Егор моргнул и сделал шаг вперёд, как тут же врезался во что-то лбом. Он охнул, прижал ладонь ко лбу и поднял взгляд.
Всё изменилось кругом. Не было уже ни тоннеля, ни дверей, ни свечения. А была поляна, покрытая невысокой травой, круглая и ровная. Границы её стирались в туманной молочной зыбке. А прямо в её середине стоял раскидистый могучий вяз с дуплом.
- Петруша! – обрадовался Егор Андреич дереву, как лучшему другу.
Старый его знакомый, Петруша, возле которого он так часто сидел в парке на берегу реки, делясь с ним своими думами, чаще невесёлыми, качал кроной над его головой. Егор раскинул руки и обнял шершавый, покрытый трещинками ствол, прижался к сухой коре щекой.
- Петруша! Как я рад тебя видеть!
Вяз дрогнул, и будто бы вздохнул, а затем медленно и плавно опустил нижние ветви так, что они укрыли Егора. Обнял в ответ.
Тот в изумлении стоял, не веря своим глазам.
- Как же так, Петруша? Ты здесь живой?
Где-то в глубине дупла заворочалось, задышало часто и хрипло, и эхо прокатилось по нутру вяза, дохнув в лицо Егора:
- Я и там ш-ш-шиво-ой… Всё живое – и река, и травы, и дереф-ф-ф-ья-я…
- Живое… Так ты всё это время слышал меня?!
- Слышал, и даже отвечал тебе, утешая и советуя. Только ты не слышал меня. Думал, что то проказник ветер шумит в моей листве. А это я говорил с тобою на своём языке.
Егор вдруг побледнел:
- Петруша, ведь я же оставил в тебе… его.
Он ужаснулся:
- Этого младенца, которого я нашёл дома. Боже.
Егор схватился за голову, вспомнив всё:
- Я же забыл, совсем забыл про это! Что же теперь будет? Он так и останется лежать там, несчастное дитя, которое даже после с.м.е.р.т.и не будет знать покоя. Тамарка – т.в.а.р.ь! Что она сотворила с ним? Ведь это она?!
- Она, - голос вяза прокатился глухим раскатом над поляной, - И ей нужно будет ответить за всё. Но младенцу ты можешь помочь. Для того я и здесь.
- Помочь?! Конечно! Конечно! Но как? Я ничего не смыслю в этом. Да что там, я и в жизнь после с.м.е.р.т.и не верил. А тут, как я понимаю, и вовсе замешана магия. А ведь Степан Афанасьевич толковал мне об этом. Только я не верил. Да что теперь. Ничего не вернуть. Но если я могу помочь хотя бы этому бедному ребёнку, то я всё сделаю, что в моих силах! Скажи мне, Петруша, что для этого нужно?
- Возьми его для начала. Он там же, где ты его оставил.
Егор сглотнул. Вновь увидеть это зрелище - то ещё испытание, хотя он и был в той жизни врачом. Собравшись с силами, он встал на цыпочки, протянул руки, и, пошарив в дупле, извлёк наружу свёрток. Теперь он казался увесистее и объёмнее, чем прежде. Егор осторожно развернул материю и остолбенел. На его руках лежал живой младенец, не иссушенная мумия, которую он оставил. И вид его вызывал ужас: зашитые суровой нитью грубым скорым швом тонкие веки, истекающие к.р.о.в.ь.ю, крохотный ротик, силящийся открыться в крике, но тоже перехваченный крест-накрест той же нитью, подрагивающие от б.о.л.и ручки и ножки, тоненькие и слабые, ушные отверстия наглухо зашитые толстыми стежками, трепещущая грудная клетка, силящаяся сделать вдох. Егор застонал, стиснув зубы, и чуть было не выпустив младенца из рук, но удержался.
- Петруша, что мне сделать? – прорычал он.
- Жди-и-и…
Нити стали вдруг истончаться, растворяться и исчезали с несчастного, кожа очищалась, багровые подтёки высыхали. И спустя несколько минут на руках Егора лежал прекрасный крохотный младенец, как если бы он родился в положенный срок. Он засунул в рот пальчик и, задумчиво глядя на Егора, принялся его чмокать. Егор, поражённый увиденным, и ещё не успевший отойти от кошмара, поднял изумлённый взгляд на Петрушу.
- Что происходит?
(продолжение следует)
Иллюстрация - художник Здзислав Бексиньский.