Накануне очередной встречи одноклассников я, как всегда, обзванивала всех наших — тридцать лет назад мы окончили школу, разлетелись по всему миру, но каждые пять лет в ноябре старались во что бы то ни стало приехать в родной город, чтобы встретиться и обняться.
У нас был очень дружный класс — и все благодаря нашей классной руководительнице Наталье Петровне. Она сумела нас породнить на всю жизнь, да и сама многим стала как родная мама. Конечно, ни одна встреча не обходилась без неё, хотя возраст у Натальи Петровны давно уже был преклонным. Но даже в свои 70 лет она выглядела бодро и подтянуто.
Однако в этот раз почему-то на мои звонки дома у бывшей учительницы никто не ответил. Тогда я набрала её мобильный номер. В трубке наконец-то буркнул недовольный женский голос: «Что надо?»
От неожиданности я сначала растерялась, но быстро взяла себя в руки, представилась и попросила передать трубку телефона Наталье Петровне.
— Она спит, — резко ответила незнакомка и нажала отбой.
Я удивилась — интересно, с кем я разговаривала? У Петровны был сын, но он давно развёлся с женой. Неужели второй раз женился? Тогда почему эта женщина так грубо разговаривает? Не понимая, что происходит, я снова набрала номер своей учительницы. Выяснить, что происходит.
На звонок долго никто не отвечал, но я не унималась, терпеливо ждала.
— Алло, — наконец-то услышала все тот же недовольный женский голос.
— Передайте телефон Наталье Петровне, — без лишних церемоний попросила я. — Это её выпускница звонит.
— Какая бабка — такие и подружки, — услышала я в трубке смешок. — Какая ещё ученица, ей вон сто лет в обед стукнет. Ждите, сейчас разбужу.
Ещё через пару минут ожидания в трубке послышался как будто виноватый голос Натальи Петровны.
— Это Аня Сидоренко, — представилась я. — Что у вас там случилось? С кем я только что разговаривала?
— Анечка, — обрадовалась учительница. — Рада тебя слышать. А я, ты знаешь, в доме престарелых.
— Где?! — переспросила я, думая, что ослышалась. — А что вы там делаете?
— Доживаю, — после паузы ответила она. — Вот уже полгода здесь.
— Надо же, — испугалась я. — А почему вы там? Что-то с сыном случилось?
— Нет, с ним все хорошо, — вздохнула Наталья Петровна. — Это он меня сюда и отвёз. Не захотел, чтобы дома помирала. Мешала я ему, видимо.
Я растерянно молчала — Наталья Петровна всегда была оптимисткой, поэтому слышать от неё такие слова, сказанные обречённым тоном, было странно.
— Где вы находитесь? Я сейчас к вам приеду, — пообещала я.
— Анечка, золотце, они мне не говорят адрес, — шёпотом призналась учительница. — Где-то за городом.
— Наталочка Петровна, держитесь, я сейчас все узнаю и сразу же приеду, — пообещала я.
— Анечка, забери меня отсюда, — вдруг попросила она. — Иначе помру здесь. Тут ведь не живут, а доживают.
Пробив по своим каналам адреса приютов для стариков, я таки нашла тот, в котором жила Наталья Петровна, и мигом отправилась туда.
Когда приехала, на пороге меня уже встречала заведующая.
— Я бы хотела увидеться с Натальей Петровной, — начала я.
— Зачем? — сложила она руки на груди. — Если забирать не думаете, нечего человеку голову морочить. Вы уедете, а они потом неделю ещё плачут и переживают. Поймите, легко быть хорошей на пять минут, но если близкие от них отказались, значит, на то были причины. Поверьте, старикам у нас хорошо — кормят, концерт показывают, что ещё надо?
— А если ваши дети от вас точно так откажутся? — поразилась я её логике.
Она бросила на меня злой взгляд, развернулась и пошла вглубь коридора. Я торопливо последовала за ней.
Заведующая открыла дверь в комнату, и я увидела Наталью Петровну. Она была сильно исхудавшая, в длинной чёрной юбке и какой-то серой растянутой кофте с чужого плеча. Прямо в одежде она лежала на кровати, отвернувшись к стене. В точно таком же положении находились и её соседки — даже когда мы вошли, никто не обернулся на звук. Им было все равно.
Я легонько коснулась плеча Натальи Петровны. Она вздрогнула всем телом. Но, увидев меня, обрадовалась и протянула руки, чтобы обняться. Испуганно прижавшись ко мне, учительница расплакалась.
— Анечка, забери меня отсюда, — шёпотом снова просила она, утирая слезы. — Не хочу здесь умирать, пожить я ещё хочу...
— Заберу, обязательно заберу, — крепко обняла я учительницу и поймала себя на мысли, что она совершенно невесомая. — Вы голодная, наверно?
— Ничего, я уже привыкла, — махнула она рукой. — От голода не умру, а от тоски порой жить не хочется.
— Ладно, собирайтесь, — решительно заявила я. — Мы уезжаем.
— А мне и собирать нечего, — вздохнула Наталья Петровна.
— Оно и к лучшему, — сказала я. — Сейчас напишу заявление и уедем.
Одна из соседок по палате, услышав эти слова, повернулась и с нескрываемой завистью посмотрела на Наталью Петровну. От жалости и безысходности у меня сжалось сердце — если бы я только могла, я бы помогла и этой женщине, но у меня не было такой возможности.
— Если сын станет спрашивать, где Наталья Петровна, дайте ему мой номер, а пока я заберу её к себе, — попросила я суровую заведующую, которая внезапно стала значительно добрее ко мне.
— Не будет он ничего о ней спрашивать, не волнуйтесь, — с сарказмом в голосе ответила она. — Полгода прошло, а он ни разу даже не позвонил. Как привёз, так с тех пор и не появлялся.
Когда мы с Натальей Петровной приехали домой, я заварила чай, быстро испекла блинчиков и набрала ей в ванну воды.
— Анечка, что же ты наделала? — закрыла лицо морщинистой рукой Наталья Петровна, а на стол упали крупные слезы.
Похоже, правду говорят, что старики плачут так же горько, как дети. Я занервничала — думала, что обидела её чем-то.
— Что ты, нет! — сказала она. — Просто теперь Алёша не будет знать, где меня искать, надо его предупредить, — беззвучно плакала женщина, не в силах остановить слезы. — Не пойму, в чём моя вина. Всю жизнь благодарности от людей получаю, со всего мира весточки от учеников ко мне летят, а от своего сына только и слышу: «ненавижу». Может, нужно было своего воспитывать, а не чужих? Или я плохой учитель, что чужих смогла воспитать, а своего ничему не научила.
Я деликатно молчала, не зная, что и сказать. Разве она виновата в том, что любила свою профессию и относилась к каждому ребёнку как к родному, в то время как сын ждал её дома и скучал по материнской ласке? Стоило ли тысячи «спасибо» променять на то, чтобы однажды родной сын без стыда и жалости навсегда убрал тебя из своей жизни за ненадобностью?
— Наталья Петровна, чай остыл, — напомнила я, прикоснувшись к её руке.
— Анечка, ты позвони Алёшеньке, скажи, что я здесь, — с мольбой посмотрела на меня учительница. — Я бы и сама позвонила, но он на мои звонки не отвечает.
Я отвела взгляд в сторону, понимая, что только материнское сердце способно простить предательство.
Выполняя просьбу учительницы, я все- таки дозвонилась её сыну. Узнав, зачем я звоню, он бросил трубку, предупредив, чтобы я больше никогда его не тревожила.
Но я так и не смогла рассказать об этом Наталье Петровне — у меня не хватало мужества лишить её последней надежды в этой жизни. А через три месяца моей любимой учительницы не стало — она так и не смогла смириться с ощущением ненужности своему взрослому сыну. На её похороны пришёл почти весь наш класс, были и другие её выпускники, знакомые, соседи. Не было только родного сына. Он похоронил её ещё при жизни.