В капле воды можно увидать море, а один-единственный фронтовой эпизод способен поведать о Великой Отечественной не меньше, чем иные пространные повествования.
Их было семеро братьев Никифоровских — крепких, спортивных парней, выросших не берегу реки Ветлуги. Пятеро ушли на фронт. Вернулись трое. Сам Виктор Арсеньевич Никифоровский был призван на действительную военную службу в 1940-м, а снял погоны в 1946-м. Командир взвода, командир роты, начальник штаба гвардейского воздушно-десантного полка — вот его послужной список, который многое может сказать фронтовикам. Никифоровский участвовал в форсировании Днепра, освобождал Румынию, Болгарию, Югославию, Венгрию. Награжден двумя орденами Красного Знамени, орденом Отечественной войны I степени, орденом Красной Звезды, медалями.
После войны окончил механико-математический факультет МГУ, защитил кандидатскую диссертацию, работал в Московском вечернем металлургическом институте, был избран председателем совета ветеранов войны своего коллективе. Как и в юности, когда ему приходилось на водных дорожках соревноваться с такими признанными мастерами плавания, как рекордсмен мира Семен Бойченко, Виктор Арсеньевич ощущал свою причастность к спорту и физкультуре. Ходил в походы на байдарке, любил долгие прогулки пешком. И благодаря этому, как он сам считал, сохранял приличную форму, завидную работоспособность — написал, не оставляя преподавания, несколько научных и научно-популярных книг.
А как он воевал, видно из его рассказа.
Не помнят этого ни звери, ни птицы, ни травы, ни даже сама земля, успевшая залечить раны. Помнят люди. И снится солдатам война.
Шел 1943 год. Наш 24-й гвардейский воздушно-десантный полк стоял в длительной обороне после захлебнувшегося наступления в районе Старой Руссы. Места там гиблые: хляби болотные, а где, кажется, твердь земная, копнешь лопатой — сразу выступает вода. Траншеи рыли только на возвышенностях, в низинах же приходилось воздвигать земляные валы, укреплять их бревнами, дерном. В этих валах сооружали все необходимое для жизни и для боя: блиндажи, стрелковые ячейки, пулеметные позиции. Работа у солдата была очень тяжелая и не прекращалась ни днем, ни ночью.
Тяжелая работа, однако, десантникам была не в диковинку. На «гражданке» каждый из нас отдавал дань спорту, готовился к службе в армии. А уж на действительной-то службе гоняли без пощады. И хорошо, что было так. Физическая тренировка стояла среди важнейших дисциплин в подготовке бойца. Частые марш-броски в полной боевой выкладке, до 50 километров. А чего стоил суточный марш без приема пищи или 100-километровый марш тоже без еды. Командование понимало, к чему надо готовить десантников.
Еще до войны, когда учился в техникуме и институте, я занимался спортом, как и многие мои сверстники. И не потому, что кто-то заставлял или призывал к этому, — сам понимал надобность готовить себя к труду и обороне. Имел первый разряд по плаванию, права на вождение мотоцикла, автомобиля и даже самолета У-2. Носил на груди знаки ГТО и «Ворошиловский стрелок».
А когда призвали в армию в 1940 году, полюбилась мне стрельба из винтовки, стал учиться снайперскому искусству. Потом, в войну, уже будучи командиром роты и начальником штаба полка, дважды вел снайперскую школу солдат. И сам не расставался со снайперской винтовкой. Свой личный счет открыл на Северо-Западном фронте, под Старой Руссой.
Снайперы обычно работают вдвоем. Мой напарник погиб, и я никак не мог привыкнуть ни к кому другому. Одному, конечно же, плохо по всем статьям. Две пары глаз вернее, чем одна, да и прикрытие нужно. Я договаривался с пулеметчиками поддержать при необходимости, брал с собой ракетницу для сигналов и с гранатами не расставался.
Был у меня в соседнем батальоне дружок, Алеша Переверзев, тоже снайпер. Зашел я к нему однажды в блиндаж.
— Ну, как воюет рядовой Переверзев? Много ли уничтожил живой силы и техники, много ли подавил огневых точек? А не тревожат ли его соловьи? — обратился я к Алеше.
— Соловьи-то давно не тревожат, — отвечает он, — а вот фриц один не только тревожит — житья не дает. Появился, понимаешь, снайпер и диктует свои условия, где можно ходить, а где нельзя. Управы на него нет.
— Постой, постой, не мой ли это знакомый, «неуловимый»?
— «Неуловимый», говоришь? Я за ним больше месяца хожу, выследить не могу. Сделает выстрел и на другое место переметнется. И ждет опять ротозея, чтобы ухлопать. По полянке между первой и второй ротами совсем хода нет — всю простреливает. Вот и выбирай любое: или лесом километра два обходи, или в траншее по грудь в грязи плыви, воды там полно. И, знаешь, почерк какой у него: заметит, откуда солдат стреляет, и ждет следующего выстрела. Как выстрелил, он мигом туда пулю посылает. Наповал бьет. Пытался и я его так же припечатать, не получается: больше одного выстрела фриц не делает.
— Точно, Алеша, он, его почерк. Мы с ним знакомы давно. Смотри, видишь, на шее метку? Его работа. Вот что, Алеша, давай вместе займемся этим фрицем. Давно пора заказать ему березовый крест. И каску на крест повесить. Покажи, в каких местах ты его засек.
— У меня все на схему нанесено, вот, смотри.
Толковый снайпер был Переверзев, мыслящий. А на вид — посмотреть не на что: долговязый, худой. Но спуску врагу не давал.
Два месяца прошло после нашего разговора. Приближалась осень, с «неуловимым» надо было спешить: зима для снайперского дела не так подходяща, как лето и весна, когда каждый куст, каждое дерево в лесу укроют тебя от глаз противника.
Дело с «неуловимым» за эти два месяца у меня не продвинулось ни на воробьиный шаг. Ни разу не попался он в перекрестье оптики моей снайперской винтовки, продолжал работать безнаказанно в полосе обороны нашего полка. Я часто получал вести о нем от знакомых солдат и офицеров.
Вдруг он замолчал. «Неужели ушел?» — подумал я. И решил искать «неуловимого» в обороне других полков. В таком поиске я увидел однажды увязший в болоте подбитый тяжелый танк на нейтральной полосе. «Вот бы из такой коробки поохотиться, — мелькнула мысль. — Ни пуля, ни снаряд не достанут».
Вскоре «неуловимый» объявился вновь. И заявил о себе во весь голос. Да еще так, как никогда не бывало: вылез на нейтральную полосу и бьет с одного места. Эта наглость потрясла меня. Я принял вызов. Ночью саперы проделали проход в минном поле и проволочном заграждении, мы вырыли на нейтральной полосе две стрелковые ячейки и тщательно замаскировали их.
Теперь следовало ждать. Вскоре и случай выпал, я выстрелил, но безуспешно — «неуловимый» не пострадал и продолжал бой. «Не может быть, чтобы не попал, — думал я, — Расстояние невелико, метров триста, и раньше я был точен». Ушел в тыл и проверил винтовку. Все оказалось в порядке: спичечный коробок на сто метров поразил с первого выстрела. И тут я вспомнил подбитый танк и понял: «неуловимый» сидит под бронированным колпаком. Ничем его не выкуришь, ни пулей, ни миной, разве пушку на нейтральную полосу выкатить и ударить из нее, да не так это просто... Нет, надо обходиться своими средствами.
Возникла у меня одна идея.
Взял я у саперов противотанковую мину, и отправились мы ночью в гости к фрицу. Темно было, луна изредка выглядывала между туч. Я давно изучил этот путь и безошибочно выбирал направление от воронки к воронке. Трава совсем полегла, это означало, что мы не оставили следов. Фашисты бросали ракеты, трассирующие пули прошивали небосклон, приходилась ложиться, ползти, прятаться в воронках.
Мы были у цели, чувствовалось, что лежбище «неуловимого» где-то здесь. Вот и ход сообщения к нему от переднего края. Саперы остались в засаде, я медленно пошел по траншее и вскоре добрался до места. Немного я ошибся, когда подумал о бронированном куполе: укрытие «неуловимого» состояло из слоя земли поверх укрепленной наклонно стальной плиты.
Дело нескольких минут — вырыть в бруствере нишу, поставить в нее мину так, чтобы взрыватель был направлен в сторону нашей обороны, прикрепить к нему заметную метку — клочок белой бумаги, собрать в вещевой мешок лишнюю землю, навести прежний порядок. Получилось неплохо, но я беспокоился, будет ли виден листок бумаги. И все же: теперь берегись, фриц!
Однажды я ждал рассвета на своем месте. Рассвело. Видимость отличная. И вот мы, два снайпера, лежим на нейтральной полосе один против другого. Ждем. Кто кого? Я знаю, что он уже там. Ждем. У меня больше шансов выиграть схватку, чем у него. За долгие месяцы скитаний по переднему краю и вынужденного молчания я досконально изучил его. Знал, когда он уходит отдыхать, с каких позиций любит вести огонь. Он же и не подозревал, что я давно охочусь за ним, я для него мог быть одной из случайных целей. Ждем...
Мое состояние похоже было на то, какое бывает перед прыжком с парашютом: нервы натянуты, словно струны. Я слышу все шорохи как зверь. Стараюсь подавить напряжение. «Спокойно, спокойно, — говорю себе. — Ты так долго ждал, ловил момент, не упусти его, в другой раз такое не повториться. Отомсти фрицу за всех погубленных им».
Прежде на фронте не приходилось мне держать в перекрестье оптики листок белой бумаги, раньше были живые цели. А тут мой взор был несколько часов прикован к этому клочку. Только бы не потерять его из виду! И не промахнуться!
Выстрел «неуловимого» застал меня врасплох. Я замешкался, промедлил. Пришлось ждать еще. Надо ждать. Нужно действовать наверняка. Минуты тянулись томительно.
Примерно через час он выстрелил вновь. Я прицелился, затаил дыхание и, как на учебных стрельбах, стал плавно нажимать на спусковой крючок. Я чувствовал биение сердца, кровь ударяла в виски. Выстрел прозвучал неожиданно даже для меня, ствол винтовки слегка подпрыгнул в левой руке. На стороне «неуловимого» вздыбилась земля. Конец фашисту!
В. НИКИФОРОВСКИЙ (1985)
☆ ☆ ☆
Виктора Арсентьевича (Арсеньевича) Никифоровского не стало 5 января 2007 года
☆ ☆ ☆